Развод с ледяным драконом. Гостиница беременной попаданки - Юлия Сергеевна Ханевская

Небольшой музыкальный инструмент. Что-то вроде гитары, только овальной формы и тоньше.

— Я нашла это на чердаке, — смущенно улыбается она. — Брат Аллен учил меня в монастыре музыке. Я… немного помню.

Она садится на край дивана и осторожно трогает струны. По дому разливается тихая, теплая мелодия. Неуверенная вначале, но постепенно набирающая силу.

И вдруг я вспоминаю…

Володю. Его длинные ровные пальцы, «как у настоящего пианиста». Его гитару.

То, как он закрывал глаза, когда пел старинные романсы.

Как свет падал на его волосы.

Как мне казалось, что во всем мире существуем только он и я.

Горло перехватывает, сердце сжимается.

И именно в этот момент Кай, который весь вечер читал у камина в гостиной, встает, откладывает книгу и подходит ко мне.

Медленно, шаг за шагом.

Останавливается напротив и просто протягивает руку.

Без слов.

Я моргаю, теряясь. Но что-то в его взгляде… спокойное, теплое, почти родное, заставляет меня улыбнуться и вложить свои пальцы в его широкую ладонь.

Он мягко привлекает меня к себе.

Я не сопротивляюсь — просто делаю шаг вперед и прислоняюсь щекой к его груди.

Он пахнет морозом, хвойным лесом и чем-то еще… своим.

Его рука ложится мне на поясницу, и мы начинаем двигаться под мелодию.

Тихо.

Размеренно.

Неторопливо.

Будто превращаемся в пушистый невесомый снег, что сейчас кружится за окном.

Я ни о чем не думаю, просто танцую. И этот момент становится самым лучшим, самым волшебным за все время моего пребывания в чужом мире.

***

Рыцарь долго держался.

Дольше, чем я могла рассчитывать.

Каждое утро он приходил ко мне, забирался на постель, распластывался на животе и тянул на себя ледяную магию, что, кажется, сочилась из меня не переставая. Сначала тонкими ленивыми нитями, потом яркими ледяными вспышками.

И он их гасил.

Он урчал, согревал, дремал рядом, и мир на несколько часов становился терпимым.

Но однажды что-то меняется.

Я просыпаюсь в своей ледяной спальне и вижу, что Рыцарь дрожит.

Именно дрожит, как от внутреннего переохлаждения, хотя он горячий зверь и обычно холод переносил лучше всех.

Он пытается устроиться у меня на животе, как всегда, но через минуту вскакивает, отходит к краю кровати и смотрит на меня широко раскрытыми золотыми глазами.

И я понимаю: его сил больше не хватает.

Я провожу рукой по животу, и вздрагиваю от собственной кожи. Она холодная, словно сделана из тонкого льда. На подушке рядом расписался иней. На одеяле — тоже. Уголки полотенец, брошенных на стул, объяты бледным морозным узором.

Холод вернулся.

И теперь он еще сильнее.

Несмотря на это гостиница продолжает работать, хоть и по новым правилам.

Дом сам решает, кого впускать. Я не знаю, по какому принципу он это делает, но сейчас я благодарна за любую магию, которая оберегает нас.

Путники, которых дом признает безопасными, удивляются:

— У вас долина странная… — говорит один, разогревая руки над камином. — Мы ехали через перевал — снег шел тихий, почти ласковый. А у ваших ворот такая метель, будто зима решила именно здесь свить себе гнездо.

Другой морщится, кутаясь в меховую шубу:

— Ветер всю ночь выл, будто живой. Никогда подобного не слышал.

Кай отвечает хмуро:

— Особенности местной погоды. Холодные ветра со стороны леса. Да еще озеро у нас на заднем дворе долго ледяной воздух над собой сохраняет.

Но мы-то знаем правду: это не озеро.

Это я.

И тот, кто растет во мне.

Медея же расцветает заботой: режет, варит, кипятит, таскает воду, греет булыжники, делает отвары с медом и травами. Для постояльцев готовит на удивление вкусно, а для меня — с удвоенным рвением.

Иногда она берет мои руки в свои маленькие ладошки и греет их дыханием:

— Да вы же ледяная, леди Анара… кровь почти не бежит…

Я улыбаюсь, как умею, но улыбка выходит ближе к гримасе.

Потому что она права, пальцы действительно уже белеют. Вены словно впадают в оцепенение. Любыми попытками согреть меня дом уже не справляется.

Я сижу у самого огня — настолько близко, что могу коснуться языков пламени рукой. Но не чувствую абсолютно ничего. Как будто меня отделяет толстая стеклянная стена.

Медея бросает на меня испуганные взгляды. Иногда даже шепчет:

— Это ненормально… вы же сгореть могли бы… хоть что-то должны чувствовать…

Я не знаю, как ей объяснить, что я вообще уже почти ничего не чувствую.

Ничего, кроме льда.

И этот холод расползается.

Сначала он жил только внутри.

Потом занял спальню.

Теперь его видно в коридорах: легкий иней на перилах, на стеклах, на полу, где я проходила.

Дом топит камины сильнее, настолько горячо, что стены в гостиной буквально дышат жаром. Полы теплые, как будто под ними проложены трубы с кипятком.

Весь дом живет ради того, чтобы я не замерзла насмерть.

Но этого мало.

И я знаю, что так бы не было, если бы рядом был Дейран.

Отец моего ребенка. Ледяной дракон.

Его магия приняла бы наш общий груз. Разделила бы и усмирила.

С ним я бы не лежала днями, прижимая к себе Рыцаря, едва соображая, как дышать.

С ним я бы не превращала свой дом в северную пустошь.

Но его нет.

И я вдруг понимаю: я могу не пережить эту зиму.

Как-то ночью я почти теряю сознание.

Лежу, укрытая тремя одеялами и двумя шалями, с теплыми камнями у ног — но меня трясет, как в лихорадке. Дышу поверхностно и почти физически ощущаю, как губы синеют.

Сын во мне пульсирует магией, такой яркой, такой холодной, что я едва не теряю ощущение собственного тела.

И вдруг дверь моей комнаты распахивается.

— Нонна, — низкий голос Кая звучит так, будто случилось какое-то несчастье.

Как минимум на нас напали.

Кай стоит на пороге почти голый, в одних штанах, плечи широкие, тело горячее, словно печь. На нем блестит испарина — дом кочегарит так, что за пределами моей спальни почти баня.

Он идет ко мне быстрым, стремительным шагом.

— Кай… что ты…

Скидывает одеяла с меня так резко, что холод взрывается вокруг нас ледяным облаком.

— С ума сошел?! — голос мой дрожит больше от слабости, чем от удивления.

Но он не отвечает.

Просто забирается на кровать, подхватывает меня, словно я ничего не вешу, и притягивает к своей обнаженной груди.

Он раскидывает одеяло поверх нас и заключает меня в объятия, как в живой кокон.

— Кай… —