Зверь на миллиард долларов - Оливия Хейл

на языке. Помнишь ту влюбленность, про которую я сказала, что она в прошлом? Так вот, она не прошла — теперь это самая настоящая одержимость.

Но я не могу представить ничего, что заставило бы Ника сбежать быстрее. Его нежелание связываться обязательствами легендарно.

— Самосохранение, значит.

— Да, — он наклоняется вперед и целует мою ключицу. — Которое и тебе стоит развить. Если хочешь попасть в оперу вовремя, и если слишком чувствительная, тебе стоит пойти одеться, пока мое самообладание не лопнуло окончательно.

— Я слишком чувствительная?

Его пальцы нежно поглаживают внутреннюю сторону моего бедра.

— Мы вчера много практиковалась. Разве нет?

Вообще-то так и есть, но признать это...

— Да.

— Тогда брысь. Надень платье.

Но я не двигаюсь. Сердце полнится чувствами, и я прижимаюсь губами к крепкой линии его горла. Его кожа теплая, и я озвучиваю свою мысль.

— Почему ты всегда такой теплый?

Большие ладони поглаживают мою спину.

— Иди одевайся.

— Ну же, — я прокладываю путь поцелуями к его уху. — Скажи.

— Почему я теплый? — в его голосе слышится тихое веселье.

— Да. Я требую объяснений.

Его руки скользят по всей длине моих рук легчайшими касаниями.

— А почему ты такая мягкая? В этом нет никакого смысла. Кожа не должна быть такой мягкой. Ты можешь на это ответить?

Я качаю головой, и его рука поднимается, чтобы обхватить мою щеку ладонью.

— На некоторые вопросы нет ответа.

— Именно.

Я чувствую едва заметные шрамы на его ладони. Взяв руку в свои, я осторожно поворачиваю ее ладонью вверх, разглядывая чуть выпуклые отметины.

Ник ничего не говорит.

— Как ты получил эти шрамы? — я задаю вопрос легко, будто ответ не имеет значения. Будто не изнывала от любопытства восемь лет подряд.

Пальцы Ника сжимаются в моей руке.

— Это было очень давно.

— Прости, что спросила. Я знаю, что ты не хочешь говорить о... о чем-либо, касающемся тебя самого, на самом деле. Но я подумала: ты видел, что я смотрю, и наверняка было ясно, что мне интересно, и показалось более грубым не спросить, когда ты и так уже знаешь, что я об этом думаю. Понимаешь?

Его губы трогает едва заметная усмешка. Проклятый мужчина — он так редко улыбается, что, когда это случается, у меня просто перехватывает дыхание.

— Ты не со всеми так разговариваешь.

— Разве?

— О, с большинством людей ты прямолинейна, это я признаю. И болтлива, и беззаботна, и все такое. Но вот этот нервный словесный поток? Только со мной.

Я возвращаю его руку на свои волосы, и Ник послушно запускает в них пальцы. Это дает время, но совсем немного. Мы подошли вплотную к истинам, которые лучше было бы не трогать.

— Возможно, с тобой я больше нервничаю.

Его рука замирает лишь на мгновение, после чего продолжает медленное, чувственное движение.

— Ясно.

Это все, что он говорит. Вместо ответа я сосредотачиваюсь на пуговицах его рубашки, расстегивая их одну за другой, и в награду открывается вид на его грудь.

— Не переживай, — говорю я. — С каждым разом я все больше и больше к тебе привыкаю.

— И это хорошо?

Я заставляю голос звучать непринужденно.

— Разве нет? Каким ты видишь наше будущее, Ник?

Его руки спускаются ниже и крепко сжимают мою талию. Несмотря на сильную хватку, кажется, будто я парю, ожидая ответа, слов, которые, как и сама знаю, сейчас последуют. Не сделала ли я себя слишком уязвимой? Я знаю, что он не тот мужчина, которого смогу удержать.

— Понятия не имею, — говорит он наконец. Мрачность в его голосе пробуждает мою собственную.

— Я тоже, — шепчу я. — Единственное, что мы знаем наверняка, это то, что все должно оставаться в тайне.

— О, да, — руки Ника упираются по обе стороны моей талии. — И то, что все еще нужно много практиковаться.

Я покачиваю бедрами, чувствуя явное доказательство того, над чем именно нужно практиковаться, и Ник стонет.

— Не надо. Я уже сказал — нам скоро уходить, ты вся горишь, и у нас совсем нет времени на полноценную разрядку.

— Я знаю, — я прижимаюсь губами к его щеке. ник не из тех мужчин, кто легко принимает нежность, и теперь, когда он это делает, очень трудно оторваться. — Поможешь выбрать платье?

— Нет, — говорит он. — Если придется смотреть, как ты застегиваешь и расстегиваешь молнию, ты ни за что не выйдешь из гардеробной неовладетой.

— Ладно, — ворчу я. — Будь по-твоему, — но улыбаюсь во весь рот, пока иду в гардеробную. Черное шелковое платье, которое я выбрала, наброшено на спинку стула, туфли на каблуках ждут рядом. Дурацкая улыбка никак не сходит с лица.

Да, влюбленность самая что ни на есть настоящая.

— Скажи что-нибудь! — кричу я.

— Что?

Я вихляю бедрами, чтобы влезть в платье.

— Какой у тебя был любимый предмет в школе?

— Никаких больше «двадцати вопросов»!

— Это последний вопрос, — лгу я, проскальзывая стопами в бежевые лодочки. Последний взгляд в зеркало подтверждает: я сделала правильный выбор. Это платье было дорогой покупкой, но оно создано для таких случаев. Длинное, с асимметричным лифом, узкое в талии, расходится волнами вокруг ног. Волосы наполовину подобраны, наполовину распущены, и светлые локоны ниспадают на одно обнаженное плечо.

— Ладно, — голос звучит ближе, теперь в нем слышна дразнящая нотка. — Перемена.

— Это не предмет. Можешь застегнуть молнию?

Ник появляется в дверях гардеробной и жестом просит меня повернуться.

— Тогда математика.

— Математика? Это был мой самый нелюбимый предмет.

— Я не удивлен, — его руки скользят по моей талии, притягивая вплотную, и Ник целует меня в макушку. — Ты выглядишь великолепно. Пошли.

— Терпеть не могу, что приходится ехать на двух машинах, — говорю я. Мысль о том, что мы могли бы войти вместе, моя рука на его локте, как пара... — Это ведь двойной урон экологии, знаешь ли.

Ника мои слова, кажется, ничуть не смущают. Его голос, напротив, становится жестким, и моя тщетная надежда на то, что он скажет «к черту все, поедем вместе», испаряется.

— Ну, ты хочешь, чтобы твой брат обо всем узнал?

— Нет.

— Тогда поедем на разных машинах, — голос смягчается, когда Ник придерживает для меня дверь. — Но во время представления я буду сидеть прямо рядом с тобой.

Вечер открытия в «Опере Сиэтла» — это нечто прекрасное. Струнный квартет играет в просторном вестибюле, и ноты взлетают к застекленному потолку. Служащий протягивает бокал шампанского и указывает на восточное крыло.

— Ваш брат вон там, мисс.

— Спасибо, — странно, что меня так легко узнают. Прошло уже много лет, но я все еще не совсем к этому привыкла. Слава Коула