В Глубине - Эли Хейзелвуд

— Единственный и неповторимый. — Я коротко смеюсь. — В прямом смысле «единственный».

— Он здесь?

— В Стэнфорде? Нет, он в университете Вашингтона, в Сент-Луисе.

— Ты оттуда родом?

— Моя мачеха оттуда.

Он кивает. — Вы расстались из-за расстояния?

За последние десять секунд Лукас задал больше вопросов, чем за всё время нашего знакомства. Может, проверяет, не сумасшедшая ли я. — Наоборот. Это он меня бросил.

Лукас хмурится. — Ты чего так смотришь?

Он не меняется в лице. — Ничего.

— Это было не из-за… не из-за секса, — заверяю я его.

Лукас кажется сбитым с толку. — Я и не думал об этом.

Я не до конца верю. — Если уж на то пошло, это скорее из-за того, какая я.

— Какая ты?

— Ну… мой характер. Перфекционистка. Повернутая на том, чтобы всё шло по-моему. Постоянно всё контролирую. Иногда холодная. В общем, я знаю, что произвожу впечатление бесчувственной стервы, но…

Он смеется. Лукас смеется в открытую. Гулкий, глубокий звук, громче всего, что я от него слышала. Я не знаю, что делать, кроме как продолжать идти и смотреть на него в полном недоумении.

— Что? — спрашиваю я.

Он качает головой. — Ты не холодная, Скарлетт. Ты… мягкая.

— Я не мягкая.

— Со мной — да.

Его глаза встречаются с моими. Темный, непоколебимый взгляд, который сдирает с меня слой за слоем. — Может, это я делаю тебя такой.

К щекам приливает жар, и я заставляю себя отвернуться, уставившись на наши кроссовки. Его ноги такие длинные, что ему явно приходится подстраиваться под мой шаг, иначе я бы давно выдохлась. — Джош встретил кого-то, кто понравился ему больше.

Правда уже не жалит так, как раньше, когда от одного упоминания его имени я чувствовала себя одинокой и ненужной. — Но он не был… таким, как мы. Мы в этом смысле не подходили друг другу.

Он останавливается перед белым домом в испанском колониальном стиле прямо за пределами кампуса. Я делаю то же самое, стараясь не робеть под его серьезным взглядом. — Ты всё еще любишь его? — тихо спрашивает он.

Вопрос застает меня врасплох. Как и легкость, с которой я отвечаю. — Нет. Я по нему не тоскую. Прошла уже миллион лет, и…

— Миллион.

Я закатываю глаза. Улыбаюсь. — Полтора года.

Это более содержательный ответ, чем тот, что дал он, когда я спросила про его чувства к Пен. «А ты, Лукас?»

— И больше никого не было?

Я качаю головой. — Не потому, что я зациклена на Джоше. Просто учеба на медика, график тренировок… К тому же, с моим везением я лайкну в Тиндере кого-нибудь, кто штурмовал Капитолий и ненавидит плановые прививки. Так что… да. Только Джош.

И «теперь ты» — сладко пульсирует между нами. Хочется поежиться от этого ощущения, от жара в животе, который он оставил, от этого раздражающего, но приятного напоминания: Лукас такой же, как я.

Я жму плечами. Покусываю губу, прежде чем набраться смелости и спросить: — А ты?

— Что я?

Он смотрит на меня выжидающе. Нордический бог, дарующий аудиенцию подданной. Это заводит меня не по-детски — вот такая я странная.

— У тебя был кто-то, кроме Пен?

Он колеблется, затем наклоняет голову, указывая на вход в дом: — Всё сложно. Обсудим это внутри.

ГЛАВА 27

Вопрос о том, нужно ли мне снимать обувь перед входом, кажется вполне обычным, и я не понимаю, почему Лукас отшатывается так, будто я предложила размазать барсучье дерьмо по стенам его гостевой ванной.

— А есть альтернатива? — спрашивает он с таким видом, будто существует лишь один правильный ответ. Затем качает головой и бормочет что-то себе под нос. Кажется, это было слово «американцы».

Я не могу сдержать смех, следуя за ним по пугающе безупречному коридору.

К сожалению, мой перфекционизм никогда не распространялся на чистоту. У нас с Марьям раз в квартал проходят домашние собрания с неизменной повесткой дня: сначала мы виним друг друга в том, что квартира похожа на свинарник, затем следует поверхностная уборка на фоне стресса, которая временно усмиряет чувство стыда, и в финале мы клянемся самым дорогим — я своей собакой, она своей фигуркой Ктулху, — что обязательно купим подставки под стаканы и больше никогда не позволим энтропии победить нас.

Кнопке и Ктулху конец.

— У тебя дома гораздо чище, чем у меня, — говорю я, ненавидя благоговение в собственном голосе. Лукас бросает на меня взгляд через плечо, полный легкого осуждения.

— Это шкаф, — он указывает на деревянную дверь. — Можешь одолжить там чистящие средства.

Я фыркаю. — Ноги моей больше не будет у тебя в гостях.

— Меня устраивает.

Он ведет меня на кухню, которая выглядит как картинка из буклета риелтора, надеющегося, что клиент купит дом за наличные прямо сейчас.

— Лукас, когда ты вообще находишь время, чтобы…

— Друг, я не знал, что Пен здесь… ой.

В арке появляется Хасан и замирает, уставившись на меня. — Привет, Ванди.

— Хасан, — говорю я. Он британец, высокий, широкоплечий, с глубоким голосом. И хотя я видела от него только доброту, я инстинктивно прижимаюсь ближе к Лукасу. Мой бок касается его тепла, и я чувствую, что он сделал то же самое.

— Извини. Услышал женский голос и решил, что это Пен.

Я перевожу взгляд на Лукаса, ожидая, что он объяснит соседу, почему я здесь, но он занят выбором яблока сорта «Фуджи» из вазы с фруктами, расставленными так идеально, будто это натюрморт девятнадцатого века. Бремя полуправды ложится на мои плечи.

— Мы с Лукасом работаем над проектом.

— А-а.

Он улыбается с чем-то похожим на облегчение. — Ты закончила реабилитацию?

В прошлом году мы часто пересекались в кабинете физиотерапии. — Да. А как твое правое колено?

— Порядок. Просто растяжение связки.

— Ты плаваешь брассом, верно?

— Ага.

Мы обмениваемся улыбками. Я уже начинаю чувствовать себя комфортнее… пока он не добавляет: — Тяжелая была травма. У тебя, я имею в виду.

— О… ну да. Наверное.

— Там ведь был не просто разрыв? Еще что-то?

— Ну, э-эм… сотрясение. Кое-что с легкими. Растяжения.

Я пожимаю плечами, напрягаясь. Вряд ли Хасан это замечает.

А вот Лукас… — Почему ты просила не спрашивать тебя про прыжки из передней стойки?

Его голос застает меня врасплох. Я поворачиваюсь к нему, любуясь тем, как он небрежно чистит яблоко ножом — идеальная непрерывная спираль, будто это проще простого, хотя я пробовала миллион раз и всегда всё портила. Затем до меня доходит смысл вопроса.

— Я такого не говорила.

— Почти.

— Вообще-то нет.

— Ты