Фейридейл - Вероника Ланцет

запястье, слегка сжимает его и подносит ко рту. Удерживая меня в плену своего пристального взгляда, он медленно – очень медленно – прижимает губы к точке, где бьется пульс, и дарит мне короткий, но чувственный поцелуй.

Я настолько остро улавливаю каждое его движение, что от прикосновения его губ к моей коже начинаю задыхаться. Дыхание становится коротким и прерывистым, а разум затуманивается.

Едва я оказываюсь в плену его чар, как реальность словно меняется, заставляя меня вздрогнуть.

Это длится всего секунду, но все вокруг нас распадается, становится черным и мрачным. Мир застилает тьма, а непроницаемо-черные глаза Калеба в считаные секунды заполняет мерцающий голубой оттенок, а затем из них струится что-то алое – кровь.

Я моргаю, и все возвращается в норму.

Его губы все еще прижимаются моей коже. Калеб переводит взгляд на мой рот, и я вдруг задаюсь вопросом, что бы я почувствовала, если бы…

По щекам разливается жар, и я быстро отворачиваюсь. Но все же успеваю заметить неприкрытый голод у него на лице.

– Идем? – Калеб кладет мою ладонь на сгиб своего локтя и ведет меня к толпе.

Я пытаюсь улыбаться и сохранять невозмутимый вид, но это нелегко.

Никогда в жизни я не испытывала столь противоречивых эмоций, и дело не только в том, что мне неловко от мужского внимания. Просто Калеб Хейл действует на меня как дурман; он манит и завораживает, пока я не перестаю замечать все вокруг.

И если уступлю, если приму эту новообретенную зависимость, боюсь, уже никогда не стану прежней.

Мои размышления прерывает зрелище, разворачивающееся вокруг памятника. Люди кричат и проклинают друг друга, а их голоса становятся все громче и громче, и на них уже невозможно не обращать внимания.

Мертвец.

Убийство.

Убийца.

Калеб хмурится и, взяв меня за руку, притягивает к себе.

– Держись ближе ко мне, – шепчет он.

За несколько шагов мы оказываемся в первом ряду, и перед нами открывается настоящая бойня.

Моя рука взлетает ко рту, а дыхание перехватывает.

Памятник ангела с распростертыми крыльями полностью покрыт кровью.

Кровью, которая струится с трех оскверненных тел, насаженных на вершину статуи.

Но что самое страшное? Я узнаю каждого из них.

– Калеб… Какого черта здесь происходит? – спрашиваю я дрожащим голосом.

– Не смотри, – говорит он, стискивая зубы, и пытается загородить меня.

– Нет, не надо, – останавливаю его. – Я знаю их. Всех троих, – с трудом выговариваю я.

И первая из них – Вики. Из ее груди извлекли внутренние органы, а полость набили газетными вырезками, пестревшими нелестными описаниями ее жизни.

Мошенница. Воровка. Блудница.

Каждый отрывок отображал один грех, в котором она якобы повинна.

Я сглатываю. Зрелище столь же жалкое, сколь и ужасающее.

У нее на лице навеки застыла гримаса боли: рот открыт, глаза широко распахнуты, – и я задаюсь вопросом, не пытал ли ее убийца перед тем, как убить.

Как бы отвратительно она ко мне ни относилась, я никому бы не пожелала подобной смерти.

Но дальше еще хуже.

Один из мужчин нанизан прямо на крыло ангела. Заостренный камень насквозь пронзил живот.

Я знаю его. Узнаю в нем человека из закусочной, который накануне шлепнул меня по заднице.

Но если смерть этих двоих можно посчитать случайным совпадением, поскольку они оба жили в Фейридейле, то третий человек разрушает это предположение.

Он сам распростерся у ног ангела, а его голова лежит на каменных коленях – очень аккуратно отсеченная от остального туловища. И все же я прекрасно помню его черты, сальные волосы и налитые кровью глаза.

Именно этот мужчина украл мой багаж на вокзале в Ипсуиче.

И как бы мне ни хотелось думать об этом, мысли сами лезут в голову.

Всех несчастных объединяло что-то одно.

И это… я.

Горожане крестятся, снова и снова читая «Аве Мария». Несколько смельчаков выходят вперед, чтобы помочь шерифу убрать тела со статуи.

Они успешно снимают тело Вики и второго мужчины, но, дойдя до третьего, на мгновение останавливаются, потому что не узнают его. Поскольку он не местный, они начинают обыскивать его карманы в поисках документов.

– Что это? – спрашивает один из смельчаков, когда из переднего кармана трупа что-то выпадает.

– Записная книжка. – Шериф хмурится и наклоняется за ней. В тот момент, когда она оказывается у него в руках, я отчетливо осознаю, что это мой дневник. – Дарси О'Салливан, – читает он имя на первой странице.

Я замираю. Калеб еще крепче прижимает меня к себе, несомненно догадываясь о том, что последует дальше.

– А это не та приезжая?

– Незаконнорожденная девчонка Пирса.

– Чтоб меня! Он же из-за нее загорелся! – восклицает другой.

– Она не виновата! – кричит кто-то, пока другой мужчина утверждает, что это сделала я.

– Нужно допросить ее, шериф!

– Нам лучше уйти, – шепчет Калеб мне на ухо и начинает медленно уводить меня подальше от толпы, чтобы остаться незамеченными.

Голоса становятся все громче и громче, пока внезапно не смолкают.

– Это она! – раздался громкий мужской голос, и, обернувшись, я вижу, что все указывают на меня пальцами.

– Быстрее! Хватайте ее! – хором кричат они и спешат догнать нас.

Но Калеб опережает их, подхватывая меня на руки и стремительно устремляясь вперед. Он в прекрасной физической форме, так что нам требуется всего пара секунд, чтобы добраться до машины.

Распахнув дверцу, он сажает меня в салон, а сам перебегает на другую сторону и прыгает на водительское сиденье.

– Держись, родная. Придется разогнаться.

Калеб заводит двигатель, быстро переключает передачу и гонит в противоположном направлении от толпы, которая бежит за нами.

Меня бьет крупная дрожь – и от шока при виде убитых тел, и от реакции людей, обвиняющих во всем меня.

Я знаю, что непричастна к убийствам – во всяком случае, те трое умерли не от моих рук, – но не могу избавиться от ощущения, что их смерть на моей совести.

Так или иначе, я являюсь связующим звеном.

Но как?

Когда мы проезжаем мимо памятника, я замечаю кое-что еще. Рядом с телами стоит тот пожилой мужчина, которого я видела на похоронах и который разговаривал с Вики и мистером Воаном. Но несмотря на их, казалось бы, дружеское общение, сейчас он смотрит на тела с полным безразличием.

В правой руке у него трость, и что-то на ее набалдашнике ярко вспыхивает на солнце, почти ослепляя меня.

Я моргаю, избавляясь от рези в глазах, и наши взгляды встречаются.

Его губы приподнимаются в самодовольной ухмылке, и он медленно шевелит ими, словно произнося какое-то слово.

– Скоро, – разбираю я.

Что это, черт возьми, значит?

Глава восьмая