Сын, о котором ты не знал - Ева Шах

— Господи.

Он отвернулся, стиснул пальцами переносицу и на секунду прикрыл глаза.

— Ты слышишь себя?

— Очень хорошо.

— Нет, Ева. Ты не слышишь. Ты сейчас говоришь как человек, который уже заранее приписал мне всё худшее и на этом строит оборону.

Я сложила руки на груди.

— А у меня есть основания не строить?

Он посмотрел так, что стало холодно.

— Если ты и дальше будешь считать меня врагом, мы очень быстро придём в суд.

Вот.

Вот оно.

Слово, которого я боялась.

Суд.

В комнате стало тихо.

Даже Мирон, будто чувствуя напряжение, лежал удивительно спокойно и сосал кулак, не отрывая от нас серьёзного взгляда.

— Ты мне угрожаешь? — спросила я очень тихо.

— Я предупреждаю.

— Какая разница.

— Для меня — большая.

— Для меня — нет.

Он шагнул ко мне ближе.

— Я не хочу суда.

— Тогда не дави.

— А я не хочу выпрашивать у тебя право быть отцом, как милостыню.

Слова резанули по живому.

Я схватилась за край столика.

— Ты не выпрашиваешь. Ты врываешься.

— Потому что ты не оставила мне другого варианта!

Мы замолчали.

Оба тяжело дыша.

Мирон тихо захныкал.

Я сразу взяла его на руки, и это простое движение, кажется, добило Артёма сильнее любого моего слова. Потому что каждый раз, когда я инстинктивно тянулась к сыну первой, он видел: да, биология на моей стороне. Пока. Пока ребёнок маленький. Пока он успевает только догонять.

— Я не сделаю ему плохо, — сказал он уже тише. — Никогда.

Я прижала Мирона к груди крепче.

— Я знаю.

— Тогда в чём проблема?

Я посмотрела ему в глаза.

И сказала честно:

— В том, что я тебе до конца не доверяю.

Вот это было настоящим ударом.

Не крик.

Не обвинение.

А тихая, голая правда.

Он побледнел.

И на секунду стал выглядеть не сильным мужчиной, а человеком, у которого отняли что-то очень важное.

— Понял, — сказал он.

Надел пальто.

И ушёл.

А я осталась с сыном на руках и чувством, что сама только что толкнула нас на следующую ступень вниз.

Глава 62

После той ссоры он не приезжал четыре дня.

Кто-то со стороны, возможно, сказал бы: ну и хорошо. Передышка. Воздух. Возможность выдохнуть. Но проблема была в том, что за эти месяцы Мирон уже начал узнавать отца.

Да, в два с половиной месяца это ещё не осознанное узнавание, не “папа пришёл”, но что-то телесное уже было. Он оживлялся от этого голоса. Замирал, когда Артём брал его на руки. Иногда успокаивался быстрее. И в эти четыре дня сын вечерами становился беспокойнее.

Конечно, можно было всё списать на погоду, на скачок роста, на живот, на что угодно.

Но я всё равно думала о другом.

И ненавидела себя за эти мысли.

На пятый день он написал:

“Завтра в 11 заеду. Если не откроешь — подаю через адвокатов.”

Я смотрела на экран и чувствовала, как во мне снова закипает смесь страха и ярости.

Вот.

Вот почему я не доверяю.

Потому что за любой мягкостью у него всё равно где-то в рукаве лежит железо.

Я не ответила.

На следующий день он приехал ровно в 11.

С цветами для мамы.

С пакетом игрушек для сына.

С лицом человека, который решил держаться на пределе вежливости, чтобы не убить всех вокруг.

Мама открыла ему сама.

— Проходи, — сказала сухо.

Я стояла в гостиной с Мироном на руках.

Он посмотрел на сына первым.

Потом на меня.

— Привет.

— Привет.

— Я не хочу воевать.

— Тогда не начинай с угроз.

Он устало усмехнулся.

— Это не угроза. Это граница.

— Очень мужская формулировка.

— Очень удобная женская привычка — делать вид, что у другой стороны нет прав.

Я промолчала.

Потому что если бы ответила, снова бы сорвалась.

Он подошёл ближе, взял сына на руки. На этот раз Мирон сразу успокоился, схватился крошечной рукой за лацкан его свитера и уставился на лицо отца так внимательно, будто хотел его запомнить до линии ресниц.

Мы оба это увидели.

И оба замерли.

— Он меня узнаёт, — тихо сказал Артём.

Я ничего не ответила.

Не могла.

Потому что это было правдой, которая обжигала.

Через полчаса он снова завёл разговор о прогулке вдвоём с сыном.

Я напряглась мгновенно.

— Нет.

Он медленно выдохнул.

— Ева.

— Нет.

— Хорошо. Тогда ты пойдёшь с нами. Но я буду катить коляску сам.

Это был не запрос.

Почти компромисс, предложенный в форме приказа.

И, чёрт побери, на этот раз я согласилась.

Потому что устала от тупого упорства.

Потому что понимала: сыну нужен воздух.

Потому что в глубине души и сама хотела увидеть их рядом не у нас в комнате, а в мире.

Мы вышли втроём.

Морозный светлый день. Тихий двор. Скрип снега под ногами. Артём вёл коляску так сосредоточенно, будто это было государственное испытание. Я шла рядом, кутаясь в шарф и следя за каждым движением.

— Не дыши мне в позвоночник, — сказал он вдруг, не поворачивая головы.

— Что?

— Ты так напряжённо следишь, будто я сейчас переверну сына в сугроб.

Я вспыхнула.

— Я просто рядом.

— Ага.

— Не надо язвить.

— Не надо считать меня потенциальным похитителем.

Мы замолчали.

Прошли ещё несколько метров.

Потом он вдруг сказал уже совсем другим голосом:

— Знаешь, что самое страшное?

— Что?

— Что я сам иногда понимаю, почему ты этого боишься.

Я медленно подняла на него глаза.

Он смотрел прямо перед собой.

— И это меня бесит ещё сильнее.

Эта признанная тень в самом себе ударила неожиданно больно.

Потому что он опять говорил правду.

А правду я всегда чувствовала сильнее всего.

Глава 63

Лера снова появилась в нашей жизни неожиданно.

На этот раз — не возле машины, а в самой мастерской.

Я вернулась туда спустя несколько месяцев после родов. Не полноценно, конечно. Так, на пару часов, чтобы не забыть, как держать карандаш, где у меня образцы, и вообще убедиться, что моя профессиональная часть личности ещё жива, а не растворилась окончательно в молоке и бессоннице.

Мама осталась с Мироном. Я приехала в центр с лёгкой тревогой и почти таким же волнением, как будто иду на первое свидание — только не с мужчиной, а с собой прежней.

В мастерской пахло деревом, бумагой и чуть-чуть пылью. Свет падал на столы так красиво, что у меня защемило сердце. Я почти час разбирала папки, перекладывала образцы, составляла план, когда дверь открылась.

Я подняла голову —