Ваше Величество, повернитесь! Попаданка-уролог для Дракона - Натали Бескрылая

Завтра Эльвира придёт свидетельствовать о ночи в покоях. О близости, которой не было. И вот она, «ночь»: император спит, иномирянка с его перстнем сидит рядом и сторожит. Невиннее не придумаешь. И опаснее — тоже. От измены есть анализ, от яда — проба. От спящего императора и женщины с чайником у Канцелярии не будет ни одного доказательства — и ровно поэтому это лучшее доказательство из всех.

Самая тихая сцена за два месяца оказалась самой подсудной.

Я отставила свою чашку и не послушала ни врача, ни Свидетеля.

Пусть спит свои двадцать минут. Я посторожу. Этого не было ни в назначениях, ни в протоколе. Это вообще не лечится.

Под дверью по полосе света прошла тень.

Постояла ровно один вдох — и ушла, не скрипнув ни одной половицей.

Спина у меня остыла.

В этом крыле скрипят все доски, кроме трёх. Я знаю: выучила по ночам, считая шаги чужой стражи. Тот, кто стоял сейчас за дверью, выучил это раньше меня.

Не случайный. Свой.

И не убийца — свидетель. Для завтрашней Канцелярии это было даже хуже.

Иртан спал, всё ещё держа ладони вокруг моей чашки, будто даже во сне считал это задачей. Кухня пахла вишней, мёдом и тёплой тканью, и на одну долгую, непозволительную секунду мне показалось, что здесь может быть дом.

Потом память поправила меня сухо и профессионально.

Дом уже есть. В Москве. Там, где в восемь утра приходит сиделка и где мама ждёт меня к чаю — за столом, который я не грела уже два месяца.

Я смотрела на спящего императора и впервые не знала, к какому дому рвусь сильнее.

Будить его я стала так, как учат будить тех, кто спит впервые за годы: по имени, с руки.

— Иртан.

Он проснулся мгновенно и целиком — и раньше, чем открылись глаза, его ладонь перехватила мою. Не сжала. Накрыла и держала: рефлекс зверя, который даже со сна сначала прячет своё.

Потом он понял, где он. Кухня. Заварник. Я.

И руку не убрал.

— Сколько? — спросил он.

— Двадцать минут.

— Ты не разбудила сразу.

— Не было медицинских показаний.

— Анна. — Он смотрел на меня в упор, и в этом взгляде не осталось ни капли сна. — Я не спал при людях восемь лет.

— Я знаю.

— Тогда ты понимаешь, что это было не про сон.

Понимаю. И именно поэтому сейчас скажу самую неромантичную фразу этой ночи.

— За дверью стоял человек, — сказала я. — Один вдох. Ушёл беззвучно — по трём нескрипящим доскам. Завтра Канцелярии расскажут про эту ночь тоже.

Иртан не вспыхнул. Он стал очень спокойным — тем спокойствием, от которого у придворных обычно начинались проблемы со здоровьем.

— Не Эльвира, — сказал он. — Эльвира не ходит смотреть сама.

— Значит, у неё есть ноги в этом крыле. Или у Вирлана. — Я встала и достала из сумки тетрадь. — А теперь мы сделаем то, чего они не ждут.

— Что именно?

— Отнимем у них эту ночь. — Я открыла чистую страницу и начала писать, вслух, по строке: — «Протокол ночного наблюдения. Пациент: Иртан Пятый. Время: с третьего по четвёртый удар. Жалобы: нарушение сна на фоне интоксикации. Проведено: наблюдение, тёплое питьё, контроль пульса. Пациент уснул в присутствии лечащего Свидетеля. Пробуждение самостоятельное, состояние стабильное». Дата. Моя подпись.

Я развернула тетрадь к нему.

— И ваша. Как пациента.

Иртан смотрел на страницу, и в его глазах медленно разгоралось то самое золото — не гнев. Азарт.

— Ты превращаешь нашу ночь в документ.

— Я превращаю их улику в мою историю болезни. Пусть Эльвира завтра рассказывает Канцелярии про ночь в покоях. У меня о этой ночи — запись, время и подпись пациента. Лучшая защита от чужой версии — своя, сделанная раньше.

Он взял карандаш. Расписался — размашисто, по-императорски, поперёк половины страницы.

А потом поднял на меня глаза и сказал тихо, совсем не для протокола:

— Когда всё это закончится, Анна… я потребую эту ночь обратно. Без документов.

Ответить я не успела — за окнами кухни серел рассвет, и где-то наверху ударил первый утренний гонг.

До Канцелярии оставалось два удара.

И идти туда мне предстояло с протоколом, Кезраном и перстнем — против бумаги, невесты и человека, который умел открывать двери кровью.

ГЛАВА 20. КТО ИЗ НАС ПАЦИЕНТ

Свеча на столе догорала уже вторая за вечер, и огонёк у неё плыл так, что я понимала: плывёт не огонёк.

Пятые сутки. Я считала их машинально, как считала всё остальное: дозы, удары пульса, часы между приступами. Пятые сутки без нормального сна — это уже не усталость, это диагноз, который я с лёгкостью поставила бы любому ординатору, явись он ко мне на смену в таком виде. Отправила бы домой под расписку.

Себя отправить было некуда: дом остался в другом мире, а здесь у меня была кушетка, на которой лежал не я, а пациент, и стол, заваленный записями, которые больше никто во дворце прочесть не мог.

Я дописывала вечерний лист. Буквы держались ровно до тех пор, пока я смотрела на них в упор. Стоило перевести взгляд — строчки начинали тихо отъезжать к краю бумаги.

— Вам нужно лечь, — сказал Иртан.

Он сидел на краю кушетки, куда я полчаса назад его уложила, и нарушал постельный режим уже самим фактом того, что сидел.

— Мне нужно дописать. Лягте.

— Я лежал. Вы упёрлись взглядом в одну строчку и не двигаетесь третью минуту.

Третью. Значит, я выпала из времени и не заметила. Плохой признак.

Я открыла рот сказать что-нибудь профессионально-бодрое — и пол ушёл.

Не метафорически. Пол просто перестал быть там, где ему полагалось, свеча качнулась вбок, и последним, что зафиксировал мозг, прежде чем меня выключило, было сердце.

Не моё. Его.

Я не успела понять, как очутилась к нему так близко, но успела — машинально, против воли, тем самым рефлексом, который не отключается, даже когда отключается всё, — отсчитать удар под его рёбрами. Редкий. На добрый десяток реже, чем имеет право биться сердце у того, кто только что метнулся через комнату. Спокойное драконье сердце, которое даже испуг выражало не частотой, а тем, что он успел поймать меня раньше пола.

Хорошо ему, — подумала я.

И темнота сошлась.

Вернулась я по частям.

Сначала — потолок. Чужой, с балками. Потом — что лежу, и лежу неудобно высоко, словно меня держат под лопатками и