Ваше Величество, повернитесь! Попаданка-уролог для Дракона - Натали Бескрылая

он и часть схемы, то не хозяин схемы. Он первый, кто принял её на кожу, — потому что у него нет ни перчаток, ни мерной чаши, ни лекаря, который заставил бы кравчего сдать на осмотр то, что прилично сдавать разве что коновалу. А того, кто мог бы назвать, кто наливал, — лишили голоса. Руку отнять забыли. Я сдаю — поэтому государь жив, а Сальвин пока ещё тоже.

Тишина в зале сменила сорт. Из той, в которой ждут падения, она стала той, в которой считают.

— Если кому-то здесь и правда дорого достоинство государя, — сказала я, — пусть молится, чтобы рядом с ним всегда стоял кто-то достаточно неприличный, чтобы понюхать его кубок раньше, чем государь из него выпьет.

Иртан так и не встал. Он дождался — дал мне договорить, дал залу досчитать — и только потом произнёс, ровно и негромко, так что наклониться пришлось всем:

— Госпожу Свидетеля во дворце слушают. Это не обсуждается.

Вступился. Но после. Не вместо.

Эльвира проиграла зал и знала это.

Лицо она держала ровно — мягко, тепло, как учат держать аристократку. Но я слишком долго смотрю на людей, которые держат лицо, чтобы не прочесть то, что под ним: улыбка не дошла до глаз, а костяшки на сложенном веере побелели. Она была в бешенстве. В очень воспитанном, очень тихом, но настоящем бешенстве — из того сорта, что не кричит, а годами ждёт расплаты.

Она дождалась, пока двор начнёт расходиться, пока вокруг меня образуется та редкая пустота, в которой можно сказать одну фразу так, чтобы её услышал только тот, кому она предназначена, — и подошла.

— Хорошо сказано, — произнесла она, и тепла в голосе было ровно столько, чтобы прикрыть, что его там нет. — Вы умеете читать тела, госпожа Свидетель. Лучше многих здесь.

— Спасибо.

— И всё же странно. — Она чуть склонила голову, и на одну секунду из-под мягкого тёплого тона проступило другое — холодное, давнее, почти больное. — Я при нём четыре года. Контракт, печати, две династии. А в ту комнату за гардеробной, где он держит то, чего не показывает никому, он впустил не меня. Вас. Чужачку. За какие-то два месяца.

Воздух у меня под кожей похолодел раньше, чем голова сообразила почему. О тайной палате не знал никто. Не должен был знать никто. А она назвала её так, будто это общее место.

— Не делайте такое лицо, — мягко сказала Эльвира. — Внутри я не была. Мне и не надо. Довольно знать, что комната есть и что впустили туда вас. Этого хватит, чтобы при дворе спросили вслух: с чего государь так слепо верит иномирянке без имени? И есть ли у него вообще своя воля — или он давно уже не в себе.

И вот тут стало ясно, куда она целит на самом деле. Не в мою репутацию. В его. Одно имя, один намёк на «не в себе» — и Канцелярия получит свою недееспособность не из бумаг, а из самого дракона. Достаточно заставить его сорваться при всех.

Предупреждение или угроза — у Эльвиры это всегда продавалось в одном флаконе.

— Жаль только. — Она снова улыбнулась мне почти ласково, безупречно тёплая. — Тело государя вы читаете наизусть. А Тая — нет. Тай не симптом, госпожа Свидетель, его надо было знать тогда. Тай бы над вами посмеялся.

И ушла. На этот раз — не оглянувшись.

Имя я знала. Видела его углём на рваном листе — в тайной палате, куда Иртан впустил меня одну. То, что держат за сейфовым замком. То, чего нет ни в одной карте.

А Эльвира уронила его посреди двора. Легко. Как давно своё.

Я повернулась к Иртану — и не спросила. Он услышал. Кровь отошла от лица ровно, как у человека, которого ударили не по телу.

Тая я знала. Но Эльвира знала его раньше. И, кажется, знала, куда нажать, чтобы дракон сорвался при всех.

Я смотрела вслед серому платью и ловила знакомое, злое, рабочее спокойствие — то самое, что включается, когда диагноз тяжёлый, а руки уже чешутся работать.

Ключ у неё. Рана — у него. А лечу здесь я.

Что у них с Таем за история, я ещё не знаю.

Но узнаю раньше, чем она успеет пустить её в ход.

ГЛАВА 22. ЦЕНА

Из зала он увёл меня сам — коротким движением подбородка, не объясняя куда и зачем. Двери сомкнулись, и шум расходящегося двора остался по ту сторону, будто его и не было.

А по эту сторону не было ничего.

Иртан стоял у окна спиной ко мне. Плечи держал слишком ровно — той выправкой, которой держат не осанку, а себя. После «Тай бы посмеялся» он не сказал ни слова — ни в зале, ни пока мы шли, ни сейчас. Молчание у него было не пустое. Оно работало как жгут: пережимало то, из чего иначе пошла бы кровь.

Я это молчание знала. У постели его носят чаще, чем халат.

И знала, чем оно кончается, если человека с таким лицом оставить «остыть»: остывают потом в другом помещении, и зовут туда уже не врача.

По-умному следовало уйти. Пациент не обязан, врач не лезет, день и так вышел длиннее любого моего дежурства.

Я не ушла.

Инстинкта самосохранения мне, как давно установила мама, не завезли вовсе.

— Можете молчать, — сказала я ему в спину. — Серьёзно. Никто не обязан.

Он не обернулся. Свеча на столе оплыла на полпальца.

— Но тогда я работаю вслепую. А вслепую, Ваше Величество, я вас рано или поздно не довезу. И виновата опять буду я.

Плечи у него дрогнули — едва, на один вдох.

— Ты не отступаешь, — сказал он, и в голосе не было упрёка. Скорее что-то похожее на удивление.

— Привычка. У постели нельзя дрогнуть первой: пациент сразу решает, что его уже списали. А мне это сейчас невыгодно.

Он повернулся. Лицо было ровное — и от этой ровности мне стало хуже, чем если бы он кричал. Так держат фасад, когда за ним обвалилось перекрытие. Я видела такие лица у людей, которым только что назвали диагноз, а они ещё улыбаются санитарке.

— Тай, — произнёс он, будто пробовал слово на зуб. — Ты ведь знаешь это имя. Я сам тебе показал.

— Знаю. Чего не знаю — что с вами стало, когда его произнесла она. И откуда оно у неё.

Он молчал так долго, что я успела решить: не ответит.

— Я думал, Тая давно