Ваше Величество, повернитесь! Попаданка-уролог для Дракона - Натали Бескрылая

нет, — сказал он наконец. Тихо, без короны в голосе. — Так удобнее. А она произнесла имя вслух — и оказалось, мальчишка всё это время сидел где-то внутри и слушал, как я притворяюсь императором.

Он отдал это сам. Не выпрошенное, не вырванное.

И теперь была моя очередь.

С такими, как он, иначе нельзя: на отданную правду отвечают своей — иначе он закроется, и я останусь с пациентом, который врёт о себе так же гладко, как Кезран в карте.

И я открыла историю болезни. Свою.

— У меня была пациентка, — начала я. Голос пошёл ровный, рабочий, тот, которым докладывают на утренней пятиминутке. — Женщина, пятьдесят восемь. Инсульт, левое полушарие. Поступила поздно, окно для тромболизиса закрылось ещё в скорой. Прогноз с самого начала был… осторожный.

— Твоя пациентка.

— Моя мама.

Он не шевельнулся — и это было правильно. Хуже всего в такие минуты, когда начинают тянуть руки и делать лицо. Он просто слушал. Это и оказалось единственным, что я могла вынести.

— Я вела её сама. Не положено — родственникам нельзя, в любом уставе написано. Но рук не хватало, а я была рядом. — Я вдохнула. — Потом реабилитация. Долго. Она заново училась держать ложку — и это, знаете, совсем не трогательно, как в кино. Это тяжело и некрасиво. А однажды у меня на смене умер другой пациент. Не её вина и не моя. Просто две тяжёлые точки на одной оси — и я не разорвалась.

Я слышала, как голос идёт по накатанному: объёмы, сроки, термины. Гладкие, удобные. За них держишься, как за поручень.

А потом поручень кончился.

— Собрали комиссию, — сказала я, и слова пошли голые, без единого медицинского. — Бумаги. Много бумаг. Искали, кто виноват, что один ослаб, а другой умер. Виноватого не нашли. Нашли удобного. Ту, что осталась у постели и не разорвалась на двоих.

Я замолчала. Закрыть фразу было нечем — впервые за весь рассказ. Голое слово не лечит, оно только называет. Пришлось назвать.

— Меня.

В комнате стало очень тихо.

— Поэтому ты не уходишь, — сказал он.

— Поэтому и не ухожу. У меня, кажется, хроническое.

Он подошёл — не близко, на тот шаг, на котором ещё можно сделать вид, что это разговор, а не что-то другое.

— Эльвира знала меня тогда. До всего. Звала Тай, когда это ничего не стоило. — Он помолчал. — Её саму, к слову, тоже никто не спрашивал. Контракт писали поверх нас обоих. Только я знаю, во что вписан. А она, по-моему, до сих пор думает, что выбрала сама.

— Поэтому «Тай бы посмеялся» — не шпилька.

— Поэтому нож. Она помнит того мальчишку. А ты лечишь то, что из него сделали. — Он отвёл взгляд. — Иногда я и сам путаю, кто из нас настоящий.

Я могла спросить, что между ними было. Но он уже говорил мне в том коридоре: «Ты видишь схему. Не цену». Цену он отдавал по капле, и торопить было нельзя — так не торопят пациента, которому больно дышать.

Так что я отдала второе. Раз уж сегодня мы платили.

— Я боюсь не того, что не спасу вас, — сказала я. — Профессионально — конечно, боюсь. Но по-настоящему — не этого. — Я посмотрела прямо. — Я боюсь снова оказаться в той комнате с бумагами, где кто-то ослаб, кто-то умер, а виноватой назначают ту, что была рядом. Кезран уже вписал меня в эту строку. Я знаю, как она читается.

— Я не дам, — сказал он.

— Дадите. Не со зла. Просто так устроены ваши комнаты с бумагами. Я их теперь узнаю с порога.

Он шагнул ближе — на тот самый шаг, который делать было нельзя.

И наклонился. Не к губам — лоб ко лбу, туда, где не целуют, а держат. Двое, кто слишком долго нёс каждый своё и впервые решил подержать вместе. Кожа у него была сухая и горячая, его обычный жар — и впервые этот жар не был для меня симптомом.

Я считала чужие пульсы всю жизнь. А сейчас, лоб ко лбу с императором, поймала себя на том, что не считаю ничей. Ни его. Ни свой. Впервые за два месяца мне не нужно было ничего измерять, чтобы понять, что происходит.

— Я не умею обещать многого, — сказал он тихо, в полупальце от меня. — Корону, Закон, род у меня разобрали ещё до того, как я научился держать ложку. Они не мои — что ими обещать. — Он помолчал. — Своё у меня одно.

— Какое?

— Я не предам.

Я не ответила. Любое слово рядом с этим прозвучало бы мельче, чем весило.

Он не отстранился сразу. И, всё ещё лоб ко лбу, сказал — ровно, без нажима, как говорят давно решённое:

— И ещё одно, Анна. Если однажды придётся выбирать между мной и ею — выбери её.

Я отодвинулась на палец, чтобы поймать его глаза.

— Эльвиру?

— Нет, Анна. — Его большой палец на секунду коснулся моей скулы — и ушёл. — Маму. Дом. Ты рассказала мне про женщину, которая заново училась держать ложку и ждёт тебя к чаю. Если этот мир однажды откроет тебе дверь обратно — а он откроет, здешние двери умеют открываться в обе стороны, — не оглядывайся на меня.

И от того, как он это сказал — без объяснений, как о деле давно решённом, — мне стало холодно по-настоящему.

Он не предполагал. Он знал.

А так не говорят о страхе — так говорят о том, что уже придумано и ждёт своего часа.

Кому-то наверху нужна была сортировка. Та самая, врачебная, при катастрофе — когда рук на всех не хватает и кого-то приходится отложить умирать. Только эту собирали заранее и нарочно: так, чтобы спасти Иртана можно было лишь ценой моего дома. Или дом — ценой Иртана.

Однажды я уже стояла над двумя столами разом и не разорвалась на двоих. И заплатила за это всем. Теперь мне готовили второй такой стол.

Иртан увидел его раньше меня. И уже выбрал, кого с него снимут.

Себя.

— Вы закончили назначения, Ваше Величество? — спросила я.

— Да.

— Хорошо. Потому что выполнять я их не буду.

И я его поцеловала.

Не как в романах, которые мама читала в реанимационном коридоре, — без музыки, без головокружения по расписанию. Я поцеловала его так, как делают всё важное в моей профессии: решительно, точно и полностью понимая последствия.

Секунду он не двигался — человек, которого двадцать лет никто не трогал без протокола, просто не поверил. А потом его руки сомкнулись у меня на спине, горячие