Ваше Величество, повернитесь! Попаданка-уролог для Дракона - Натали Бескрылая

Она стояла так, как стоят, когда ждут именно тебя: вполоборота к свету, без книги или шитья, которыми женщины этого двора обычно прикрывали безделье. Просто стояла. Красивая той ровной, выученной красотой, которую не получают от природы — её ставят, как осанку или почерк. Долго, тяжело и редко по доброй воле.

— Лекарка, — сказала она. Не «госпожа Анна», не «Свидетель» — просто должность, надетая на человека вместо имени. — Вы хорошо устроились. В покоях, куда меня за четыре года не позвали ни разу.

Вот оно. Ни яда, ни открытой угрозы. Самая банальная женская обида, бьющая точнее любого ножа: не «он мой», а «тебя впустили туда, куда меня, свою, не пускали годами». И это било, потому что было правдой.

— Могу выписать вам направление, — ответила я ровно. — Только предупреждаю: в эти покои зовут не на ужины. Туда зовут, когда страшно. Очередь, как ни странно, не стоит.

Что-то у неё в лице дрогнуло — на один короткий вдох, как у самого Иртана тогда, у окна. И тут же скрылось.

— Вы думаете, что знаете его, — тихо сказала она. — Потому что считаете его пульс и видели, как он спит. — Она шагнула ближе, шёлк платья прошелестел по камню. — Я знала его, когда у него ещё было имя. Когда он был мальчишкой, а не Величеством. Вы лечите того, кого из него сделали. А я помню того, кем он был. Это разные люди. И вам до этой разницы не добраться никакими пробирками.

Хорошо приложила, со знанием дела. Я бы даже поаплодировала, если бы она не попала в самую уязвимую точку — в его собственное «иногда я и сам путаю, кто из нас настоящий».

Но я была врачом слишком долго, чтобы слушать только слова. Пока она говорила, я по привычке смотрела.

И увидела.

Когда она подняла руку, чтобы поправить прядь — жест отрепетированный, красивый, — рукав соскользнул к локтю. Рубец я уже видела однажды, мельком, за чаем в Малом саду: тогда он стал строчкой в моей тетради. Теперь он прочитался целиком.

Тонкий, старый. Кольцом, по всей окружности запястья, ровный — не от ножа и не от верёвки, которой связывают в драке. От чего-то, что однажды затянули по кругу и долго, очень долго держали стянутым. Такой след не оставляет ни любовь, ни случайность.

Такой оставляет договор — из тех, что подписывают не пером.

И вся её выученная красота прочлась иначе.

Не гордость соперницы — выправка той, кого долго ломали.

— Вас тоже привезли, — сказала я. Тихо. Не в укор — я сама не ожидала, что скажу это вслух. — С границы. По чужой бумаге. Для чужого равновесия.

Она замерла. Впервые за весь разговор — по-настоящему. Рука с прядью застыла, и рукав так и остался сползшим, открывая рубец, который она прятала годами и только что забыла спрятать.

— Что вы можете об этом знать, — сказала она наконец. Голос остался ровным, но что-то под ним надломилось — тонко, как лёд под первым шагом.

— Профессиональное. Я узнаю старые следы. И узнаю, когда человеку больно в месте, которого давно нет. — Я выдержала паузу. — Мы с вами, кажется, обе попали сюда не по своей воле. Только вписали нас в разные строки.

Она опустила рукав — медленно, вернув красоту на место, как возвращают на лицо маску, когда поняли, что её уже видели без неё.

— Вы умнее, чем я думала, — сказала она. И ушла, не дав ответить, — той же прямой, выученной походкой, какой и Иртан держит не осанку, а себя.

Теперь я знала, откуда эта выправка у обоих. Наша вражда никуда не делась — просто обросла деталями.

Я мысленно выписала нам обеим по успокоительному. Жаль, в этом дворце его не варили — спрос убил бы предложение за неделю.

И от этого знания внутри встал холод, какой идёт от короба с камнями сквозь дерево. Если Эльвиру, благородную даму, когда-то загнали в кольцо по живому запястью и держали — то со мной, чужачкой, возиться не станут. Меня уберут чисто, без следа для архивов. Просто вымарают имя из списков, как несчастного кухонного парня.

Я шла обратно медленно, и в голове, помимо моей воли, складывалась карта. Эльвира с северной границы — оттуда же, откуда холодные камни и сухой ветер. Эльвира, которая помнит мальчика по имени Тай. Эльвира, которую привезли по бумаге и держали кольцом на запястье.

Её ставили рядом с императором не как невесту — как замок на дверь, ведущую в его прошлое. Кому-то очень нужно было, чтобы человек, знавший Тая, оставался под рукой и под контролем. И этот кто-то сидел в той же Канцелярии, куда упирались все мои нити.

Эльвира была мне не соперницей. Эльвира была свидетелем — таким же неудобным, как я, только вписанным раньше и крепче. А неудобных свидетелей в этом дворце, я уже знала, рано или поздно переводят туда, где в бумаге пусто.

Иртан ждал меня там же, где мы расстались вчера.

Он стоял у окна, но обернулся сразу, стоило мне подойти к двери. Раньше я всегда видела его спину — гордую, неприступную спину правителя, который сначала заканчивал свою мысль, а уже потом замечал лекарку. Сейчас он среагировал на звук моих шагов.

Вторую подпись — ту, что не пером, — мы со вчерашнего вечера не обсуждали. В этом дворце словами можно убить всё, что ещё не окрепло.

— Кухонного парня перевели, — глухо произнёс он. — Я в курсе.

— Значит, понимаете, к чему всё идёт. Следующей мишенью станете не вы.

— Станешь ты.

В его ровном тоне прозвучал подлинный, тщательно скрываемый страх. За меня.

— Естественно. Я слишком много знаю и мешаю Канцелярии. — Я пожала плечом. — Неудобных здесь переводят туда, где в бумаге пусто.

— Я вышлю тебя из столицы. Прямо сейчас. Гвардейцы вывезут тебя за границу, куда Кезран не дотянется.

— Прекрасно. А кто будет считать ваш диурез? Гелвин? У него меч, а не мерная чаша.

— Анна.

— Нет, я серьёзно. Представьте доклад: «Ваше Величество, объём в норме, честь имею».

— Анна.

Человек, у которого из лекарей — одна я, только что попытался меня уволить. Ради моей безопасности. Идиот. Благородный, горячий, единственный в своём роде идиот.

В этот момент следовало сделать шаг назад. Спастись. Вспомнить про врачебную дистанцию. Но я не сдвинулась с места — и убрала улыбку.

— Нет, —