Ваше Величество, повернитесь! Попаданка-уролог для Дракона - Натали Бескрылая

— Почему ты принесла её именно сейчас? — спросила я, не поднимая глаз.

Мира смотрела не на меня — косилась на тяжёлую дверь, будто ждала, что её вот-вот вынесут.

— Раньше я не имела права. Корвин велел: если с ним что-то случится, не отдавать тетрадь никому, кто станет расспрашивать. Ни лекарям из Гильдии, ни тем, кто улыбается и обещает защиту. — Она судорожно поправила холст. — Слова у него были такие: «Тот, кто не дошёл до колодца сам, прочтёт в этих записях не то — и умрёт раньше, чем хоть что-то поймёт».

Я молчала.

— А вы дошли, — глухо закончила Мира. — Сами. До колодезной воды, до пограничных камней, до его чешуи — до всего, что брат не успел доказать Совету. Поэтому теперь можно.

Она сглотнула, и в глазах у неё мелькнул настоящий, животный страх.

— И ещё: сегодня на рассвете тайник уже искали. Не дворцовая прислуга — люди из Канцелярии, с гильдейской бумагой за подписью Кезрана. Перевернули все кладовые под видом ревизии, и с ними был человек с пустым ящиком под арестантские бумаги.

— Под арестантские? — переспросила я.

Мира кивнула не сразу.

— Под запечатанные дела: арестантские, брачные, родовые — те, которые нельзя нести в руках. Корвин говорил: если по дворцу пошёл такой ящик, значит, решение уже написано. Осталось только положить внутрь имя.

В Москве это называлось «комиссия уже всё решила, но пациенту ещё не сообщили». Здесь, видимо, добавляли сургуч, герб и человека, который потом красиво скажет, что порядок соблюдён.

— Чьё имя? — спросила я.

Мира посмотрела на дверь. Потом на тетрадь Корвина.

— Ваше. Или Его Величества.

И тут меня пробрало — поздно и ровно, как доходит до врача, который уже подписал не то назначение.

Пустой ящик пришёл не за пылью в кладовых. Он пришёл за формой, в которую кого-то собирались уложить: Свидетеля, вмешавшуюся в тело государя; императора, чья воля вдруг станет «сомнительной»; невесту, которая подтвердит нужное; Дом, который потребует соблюсти договор.

Аккуратно. Меня не надо было убивать. Меня достаточно было отстранить.

Мира принесла мне дневник брата не потому, что наконец набралась смелости довериться. Просто у нас обеих больше не осталось времени.

От обугленного края тетради всё ещё слабо пахло гарью — так тянет от костра, который давно потух, а зола внутри осталась горячей.

Я накрыла этот угол ладонью и открыла первую страницу.

Корвин писал мелким, убористым, злым почерком — так пишут для себя, когда боятся забыть суть раньше, чем успеют в ней разобраться. Первые листы я узнала сразу: то же самое, к чему я сама шла неделями. Бальзам ложится на чешую. Камень с границы держит след. Яд проникает не через еду или вино — впитывается прямо в драконью кожу, тихо, годами, под видом лечения. Мой предшественник понял это намного раньше меня.

А дальше пошли страницы, которых я не ждала. Между строчками с описанием симптомов теснились другие записи — короткие, рабочие, с зачёркиваниями и повторами: что связывает состав, что его разрушает, как компоненты ведут себя в воде, а как — на пропитанной бальзамом ткани.

Черновики антидота. Корвин не просто искал отраву — он строил противоядие.

Меня окатило знакомым злым теплом — тем самым азартом, который у врача означает только одно: ты напала на след, держи и не отпускай. Лампа дрогнула от сквозняка, тени поползли по бумаге, и я листала всё быстрее.

Корвин проделал почти всю работу: вычислил, как разорвать сцепку яда с чешуёй, расписал шаги — и до готового спасения Иртана ему оставался всего один шаг.

И всё оборвалось на середине фразы.

«Для проверки нужен свежий…» — дальше чернила уходили вбок длинной рваной полосой. Так ведёт перо, когда руку резко дёргают или когда человек вскакивает со стула, потому что в комнату без стука вошли те, кого он совсем не ждал.

Следующий лист был пустым.

За то, что Корвин разгадал состав яда, его бы ещё пожалели: объявили сумасшедшим, лишили звания, упекли под замок. Канцелярия умеет тоньше. Убили его за другое — за то, что он вплотную подобрался к спасению.

А потом я нашла остальное. Не в строке — на полях, рядом с последней схемой, Корвин вывел всего три слова, крупнее обычного, почти с нажимом:

«После полного Оборота».

Я перечитала дважды — и оборванная строка наконец срослась.

Вот чего ему не хватило. Не тайной травы, не редкой соли, не благословения дворцового кружка имени Кезрана. Ему нужен был свежий материал после полной драконьей формы: тонкий живой слой у самого основания чешуи — тот, что держится только сразу после Оборота, пока дракон ещё горячий и тело не успело остыть и закрыться. Пока яд лежит у поверхности и его можно поймать не в крови, а там, куда Кезран годами втирал свои «лечебные» бальзамы.

Мне нужен был не флакон в лаборатории. Мне нужен был сам Иртан после Оборота: не парадный, не на троне, не под взглядами Дома тер-Кассан и Гильдии — живой, горячий, с чешуёй под моими пальцами и без единого человека между нами.

Если завтра меня отстранят от его тела — антидот останется красивой покойницкой теорией.

И вот тут стало по-настоящему скверно.

После последних приступов полный Оборот сам по себе стал для него нагрузкой — на сердце, на дыхание, на ту самую чешую, через которую яд годами входил в тело.

Оборот мог дать антидот. А мог добить пациента раньше, чем антидот вообще понадобится.

Я смотрела на три разрозненные вещи разом: обугленную тетрадь Корвина, пометку про Оборот и пустое место в голове, куда слишком долго не хотела ставить брачный договор.

И тут до меня дошло, при чём здесь Эльвира: невеста по контракту, высшая кровь у самого подножия трона — готовая подпись, которую Дому оставалось только поставить под нужной бумагой. Одно её слово на Совете — и врачебный спор превращается в семейный: император болен, воля его сомнительна, лечение пора вернуть Гильдии.

Её саму когда-то вписали в чужую строку, как меня. Просто теперь её строкой подписывали мой приговор.

У меня в приёмном такие истории начинались с фразы «родственники настаивают на другом лечении». Обычно после неё кто-нибудь очень уверенный в себе мешал ровно до тех пор, пока реанимация не становилась поздней.

Я смотрела на оборванную строку Корвина и впервые за весь день не слышала даже Миру.

За дверью резко прозвучали