Ваше Величество, повернитесь! Попаданка-уролог для Дракона - Натали Бескрылая

— Вы ошибаетесь, канцлер, — сказала я вместо него, спокойно, как диктуют в карту. — Семья у меня есть. Просто она… нестандартной комплектации. Гвардия капитана считает меня талисманом. Гильдия — карой небесной. А про остальное, — я неторопливо повернула правую ладонь, и тёмный камень перстня Дома поймал свет, — вы и так осведомлены лучше всех в этом зале. Вы ведь читали реестр. Даже расписывались — правда, не своей рукой.

Секунду мы смотрели друг на друга — как смотрят через операционный стол, когда оба знают диагноз, но вслух его ещё не произнесли.

— Берегите себя, госпожа Свидетель, — сказал наконец Вирлан всё тем же ласковым голосом. — Насыщенные дни имеют свойство заканчиваться внезапно. — Он поклонился ровно настолько, насколько требовал протокол, и у самых дверей обернулся: — И да. Пустые ящики Канцелярии не возвращаются в архив пустыми.

Дверь за ним закрылась мягко, без стука — как крышка.

Зал опустел. Иртан стоял неподвижно, пока последний шлейф не исчез за дверями, — и только потом позволил себе то, что я видела под воротом весь этот час: медленно, тяжело опереться о подлокотник трона.

Я подошла. Взяла запястье — открыто, при пустом зале. Пульс шёл рваный, с провалами, злой.

— Сколько ты продержишься в таком режиме? — спросила я тихо.

— Сколько нужно.

— Неправильный ответ. Дни, Иртан. У тебя — дни. И у меня теперь тоже: ты слышал его. Ящик уже в пути.

Он посмотрел на меня — и я выложила последнее, что у нас оставалось.

— Корвин дописал антидот. Почти. Ему не хватило одного: свежего слоя с чешуи сразу после полного Оборота. — Я держала его взгляд. — Оборот может тебя убить. А может спасти. Другого шанса Вирлан нам не оставит.

Иртан молчал три удара сердца. Потом спросил только одно:

— Когда?

— Сегодня ночью. Пока пустой ящик ещё пуст.

ГЛАВА 27. НЕ ОСТАВЛЯЙ МЕНЯ

Двор разошёлся ещё в полдень, но гудел у меня в ушах до самой ночи.

Я сидела в лаборатории, смежной с императорской спальней, переставляла флаконы, в которых и без того был порядок, и всё никак не могла отделаться от голоса канцлера. Вирлан будто шептал мне прямо в затылок: «У вас ведь совершенно нет близких в наших краях. Защищать будет некому».

Он бил наугад — и всё равно попал. Но не в самое больное. По-настоящему меня держало другое: формула антидота Корвина так и замерла на середине, и закончить её можно было одним способом — тем, который я весь день откладывала.

Образец. Живой слой у самого основания чешуи.

Снять его можно только в первые минуты после Полного Оборота, пока дракон ещё дышит жаром, а тело не закрылось. Я тянула с этим, как трусливый интерн тянет с тяжёлой ампутацией: для отравленного, измотанного организма Оборот — перегрузка, которой он может не выдержать. Эта вспышка могла разом сжечь тот скудный запас, что я по каплям отвоёвывала у болезни все эти недели.

Но теперь на моей стороне был закон. Иртан дал мне неприкосновенность. Больше никто не вышибет дверь посреди манипуляции, размахивая гильдейским ордером и пустым ящиком. Если рисковать — то этой ночью.

Я перехватила ремень сумки и толкнула тяжёлую створку.

Иртан стоял спиной ко мне, глядя на ночную столицу. Без мундира, в одной сорочке с подвёрнутыми рукавами — сейчас он казался просто крупным, измождённым человеком, который весь день на Совете держался прямее, чем позволяло тело.

— Мне нужен Полный Оборот, — произнесла я, едва переступив порог. Голос звучал сухо и ровно — так диктуют назначение, чтобы оно не дрогнуло. — Сегодня. Корвин не довёл лекарство до конца, потому что ему не хватило живого слоя с горячей чешуи. Обернёшься сейчас — у нас появится шанс.

Он не бросился доказывать, что это безумие. Не стал упрекать меня в безрассудстве. Его взгляд задержался на моих руках, будто проверяя, надёжны ли они, — и он просто склонил голову.

— Это нагрузка, которой ты можешь не выдержать, — добавила я честно, потому что о риске пациенту врать нельзя. — С тем, что в тебе ещё есть, Оборот ударит по сосудам. Но я не отойду ни на шаг. Сорвётся сердце — остановлю силой.

— Я знаю, на что иду.

— Понятия не имеешь. Поэтому слушаешь мой голос и не споришь. Хотя бы час.

— Целый час без споров. — Он расстегнул ворот, и в уголке его рта дрогнуло что-то почти легкомысленное. — Ты просишь невозможного, Свидетель.

— Я всегда прошу невозможного. Потом записываю его в назначения — и оно становится режимом.

И он начал Оборот. Сам. По собственной воле, а не из подчинения моему требованию.

В прошлый раз я чертила мелом круг и пряталась за протокол: снаряжение, безопасная зона, Гелвин у двери. Сегодня не было ни мела, ни протокола. Только он, я и три минуты работы, от которых зависело всё.

Перерождение плоти заняло меньше времени, чем страх перед ним.

Я заблокировала в себе всё лишнее. Никакого ужаса перед чудовищем, никакого трепета перед безупречной анатомией ящера высотой с башню. Я видела только патологию: сизый налёт, разъедающий чешую у корня. Слишком долгую задержку дыхания. Рваный, спотыкающийся ритм каждого движения — будто тело само считало, хватит ли сил на следующий шаг.

Эпителий — на стекло. Контрольный мазок — в колбу. Печать гвардии. Дальше думать нельзя.

Манипуляция заняла от силы три минуты. Для работы над формулой — мизерный срок. Для отравленного дракона — черта, за которой его дыхание впервые за ночь сорвалось на хрип.

В человека он возвращался долго и тяжело. Опустился на край постели резко, глухо, будто суставы отказали. Серость сходила неохотно; у горла осталась пепельная кромка, и воздух он втягивал мелкими, осторожными порциями, бережа изорванные лёгкие.

Я получила то, ради чего весь день не могла поднять глаз на собственные руки. И заплатила за это его запасом. Теперь у меня был образец — и пациент, которого я своими руками подвела к краю ближе, чем он был утром.

Я опустилась рядом. Рука сама легла ему на запястье — и осталась там.

Уже не ради счёта. Просто держать.

— Тебе нужен полный покой, — сказала я тихо, но твёрдо. — Прими это как последнее назначение.

— Я подчиняюсь. — Голос стал совсем тихим, лишённым той раскатистости, которой он сегодня крушил Совет. Этим тоном он когда-то сказал мне «не предам». — Несколько часов назад я разорвал союз с тер-Кассанами на глазах у всего двора. И никто из этих ищеек не понял, ради чего престол пошёл на