Ваше Величество, повернитесь! Попаданка-уролог для Дракона - Натали Бескрылая

Когда я вошла, он медленно поднял голову.

— Госпожа Свидетель. Пришли за медицинским заключением?

— За полной формулой.

— Я уже предоставил Совету всё, что был обязан.

— Тогда дадите то, что должны были дать Корвину.

Воздух в комнате будто загустел. Лицо Кезрана осталось каменным — только пальцы на колене на миг сжались сильнее.

— Осторожнее с мёртвыми именами, госпожа Свидетель, — тихо произнёс он.

— А я сейчас говорю не о мёртвых.

Садиться я не стала. Время на вежливость вышло — да и в этом дворце церемонии слишком часто работали как премедикация перед тем, как резать.

— Я видела дело вашего сына. Короткие отметки, в которых он даже не человек, а строчка: «жив на момент проверки». Ни адреса, ни права хоть раз взглянуть. Паёк надежды: достаточно, чтобы вы слушались, и недостаточно, чтобы вы могли хоть что-то проверить.

— Откуда вам это известно? — глухо спросил он.

Только тут до меня дошло: Кезран проверял, сама ли я пришла — или от канцлера. Ему нужно было убедиться, что я не очередная марионетка, которой выдали кусок секретного дела, чтобы покрепче взять его за горло.

— Из последней приписки на полях, — сказала я. — «Жив на момент проверки». Семнадцать лет. Написано наспех, блёклыми серыми чернилами. Канцелярия не потратилась даже на нормальные — лишь бы отметить, что ваш сын ещё дышит.

Кезран закрыл глаза.

Сейчас я отчётливо видела в нём не главу Гильдии, а отца, который годами глушил в себе страх за ребёнка и послушно выполнял чужие приказы.

— И где же он, по-вашему? — спросил он наконец.

— Не знаю.

Он сухо, беззвучно усмехнулся:

— Значит, пришли с пустыми руками.

— Я пришла с правдой. Вирлан никогда не вернёт вам сына — вы и сами понимаете: живой заложник — риск. Мёртвый удобнее: не сбежит и не расскажет, кто шантажировал его отца. Вы же видели, что бывает с теми, кто попал в это дело. Решайтесь.

Кезран медленно поднялся. Гвардеец у двери шагнул вперёд — я остановила его ладонью.

— А вы, выходит, вернёте? — в голосе прорезалась желчь. — Иномирная Свидетель с императорским перстнем и императором, который не приходит в сознание.

— Чуда не обещаю. Но обещаю другое: сегодня ваш сын перестанет быть невидимкой для этого дворца. А дальше я сделаю всё, что умею, чтобы он живым попал в ваши руки. Слово Свидетеля.

— Император в коме.

— Да. Но он дышит.

Вышло жёстче, чем я хотела. Наверное, потому что сама каждую минуту проверяла эту фразу на прочность.

— Гарантий нет — есть выбор между плохим и худшим. Вирлан уже начал от вас избавляться: Совет решит по Иртану, потом займётся мной, потом вами. А ваш мальчик так и останется в подземелье — если ещё жив. Назовёте формулу — появится шанс спасти двоих. Промолчите — к вечеру не останется ничего.

— Двоих… — глухо повторил он.

— Иртана и вашего сына.

На имени императора у него дрогнули губы. До раскаяния старику было далеко — но внутри что-то надломилось.

— Формулу вы всё равно не поймёте, — глухо сказал он.

— А вы попробуйте удивить практикующего врача.

Кезран заговорил — и я наконец увидела весь маршрут убийства: что попадало в тело, чем цеплялось за драконью чешую, что открывало путь следующему слою. Я записывала левой рукой: правая после этой ночи слушалась неохотно, мышцы ещё помнили грудную клетку Иртана, счёт Миры и тот провал под пальцами. Глядя на строки, я понимала ясно: Корвин умер не на полуслове. Его заставили замолчать за полшага до лекарства.

— Почему решились только сейчас? — спросила я, не поднимая головы. — Вы столько лет хранили молчание.

— Потому что моё молчание держало сына живым. — Кезран смотрел в пустой камин. — А теперь, кажется, начинает убивать. Вы сами сказали — Вирлан играет грязно. Я не хочу стать причиной гибели родного человека.

Я не ответила.

— Тогда последнее. Где он?

Старик долго молчал. Потом поднял руку к вороту и вытянул из-под тёмной ткани тонкий серый шнурок. На нём висел обломок восковой печати — не Гильдии. Канцелярии.

— Это всё, что мне удалось разузнать самому. Кусок остался на последнем конверте. Письма приносили раз в три месяца, печати всегда срезали — в этот раз один край уцелел.

Я перехватила обломок через платок. На сером воске проступала половина герба: высокая башня, перечёркнутая тонкой линией.

— Где это?

— Северная часовня. Дороги я не знаю. — Он помолчал. — Но письма приносил не человек Канцелярии, а мой бывший кучер, северянин. Его убрали со двора через неделю после первой доставки. Воск свежий, госпожа Свидетель. Раньше присылали затёртый, лежалый. Если оттиск обновили — тянуть нельзя.

Я подняла на него взгляд. Это предупреждение он мог бы и не говорить. Но сказал.

— Вы не успеете, — добавил он, и в голосе была не злость. Страх.

— Я врач, магистр. По-вашему — Свидетель. В нашем деле редко выпадают идеальные условия. Но мы всё равно берёмся.

В галерее я поймала первого гвардейца из роты Гелвина и вложила ему в ладонь серый обломок.

— Капитану. Лично и как можно скорее. Северная часовня — там держат сына магистра, мальчику семнадцать лет. Пусть Гелвин немедленно найдёт бывшего кучера Кезрана, северянина: он знает точную дорогу. Никого из Канцелярии не уведомлять. Повтори приказ.

Солдат без запинки повторил всё и во весь дух умчался по коридору. Через несколько секунд у поворота сменился караул: один гвардеец ушёл в северный коридор, второй встал на его место так буднично, будто ничего не случилось. Значит, Гелвин получил приказ.

За спиной остался один тяжёлый пациент. А где-то на севере мальчишка, которого годами держали живым заложником, только что получил реальный шанс.

До дверей Совета оставалось двадцать шагов. На пятнадцатом меня перехватил канцлер.

Он двигался мягко, с выражением искренней скорби — словно человек, который очень не хотел вмешиваться, но общее благо вынудило. В руках Вирлан ничего не держал: этот всё самое опасное привык приносить голосом.

— Дитя моё, — негромко произнёс он. — Как же сильно вы устали.

— Я просто делаю свою работу, канцлер. А усталость — вещь бесплатная и привычная для таких, как я.

— Вы всё ещё удерживаете его на этом свете. — В тоне не было злорадства, скорее сухое уважение. — Это действительно впечатляет. Но одно лишь дыхание — ещё не воля государя.

— Император всё ещё жив.

— Пока что. — Вирлан едва заметно улыбнулся. — Монарх, который не в силах выразить волю, слишком дорого обходится подданным.

— По закону империи отстранение Свидетеля приравнивается к измене.

— Старые законы действуют, пока есть