Ваше Величество, повернитесь! Попаданка-уролог для Дракона - Натали Бескрылая

Дверь хлопнула. Шаги.

И тогда Иртан схватил мою руку. Не приходя в сознание, сквозь бред, вырываясь из той трясины, куда его утягивало. Сжал отчаянно, из последних сил, которых у него уже не было. Веки приоткрылись — мутные, чужие, полные не боли даже, а древнего, детского ужаса перед темнотой.

— Не оставляй меня, — прохрипел он, теряя остатки императорской стати. — Только… только не Вирлану.

— Я с тобой, Иртан, — выдохнула я, наклоняясь к самому его лицу. — Я здесь, слышишь? Никуда не уйду.

Под моими пальцами рвануло вверх — и сорвалось в провал, которого у живого быть не должно. Тело, которому дали слишком много, начинало гаснуть всё разом — сердце, дыхание, кровь.

Это не приступ. Это обвал.

Образец, ради которого я его надорвала, лежал в сумке готовый. Антидота из него я собрать ещё не успела. У меня была причина его обвала — и не было лекарства.

— Гелвин, — сказала я, и собственный голос показался мне чужим: ровным, страшным, тем, каким диктуют, когда времени почти не осталось. — Воду, мою сумку и свет. Быстро.

Рука Иртана в моей разжалась.

И это было хуже, чем если бы он сжал сильнее.

ГЛАВА 28. ЧЕРНОВИК АНТИДОТА

Рука Иртана в моей разжалась.

И я перестала быть женщиной, которая всю ночь не убирала ладонь с его груди. Я снова стала той, кем была десять лет приёмного покоя.

— Гелвин, на пол его, ровно, на спину. — Голос вышел чужой: ровный, сухой, такой, каким диктуют, когда времени уже нет. — Сумку мне ближе, свет — на него. Тетрадь Корвина сверху, в холщовом, образец не трогать. Быстро.

Капитан не спросил ни слова. Подхватил императора под плечи и опустил на пол так бережно, будто нёс не тело, а собственную присягу. За его спиной в дверном проёме мелькнула Мира — напуганное лицо, кувшин, прижатый к груди.

Гелвин видел меня у этой постели сто раз. Но как я командую им самим — впервые.

Откинула ткань с его руки, прижала пальцы к шее. Под ними творилось то, чего у живого быть не должно: удар, провал, два частых, снова пустота. Кожа, ещё час назад горячая под моей ладонью, стыла.

А ещё чешуя: у ключицы, там, где ночью она была тёплой и живой, теперь расползалась пепельная сетка — холодная зола поверх живого. Дракон не выходил защищаться. Дракон гас вместе с человеком.

— Антидот, — выдохнула Мира, ставя кувшин. — Он же у вас… вы говорили…

— У меня нет готового антидота, — я потянулась к сумке левой рукой, а ладонь правой так и оставила на его шее, чувствуя под пальцами частый, неровный пульс. — Но у нас есть записи Корвина, и этого достаточно. Дальше дорогу мне придётся прокладывать вслепую — там, где он не успел дойти сам.

Обугленная тетрадь человека, которого больше нет, — и формула, обрывающаяся на середине. Конец дописывать мне самой: на полу, на коленях, между одним провалом дыхания и следующим.

Дыхания не было.

Я давила ему на грудь, возвращая телу ритм, которого оно лишилось. В этом мире давить на грудь императора смотрелось кощунством, но мне было всё равно. Счёт держала Мира — сперва громко, потом всё тише, будто боялась своими цифрами признать, что время вообще существует.

А Гелвин стоял рядом с лицом человека, которому приказали держать дверь между императором и смертью, но не дали меча, которым можно ударить.

Бояться сейчас нельзя. Бояться будем потом. Если будет кому.

На сороковой секунде под пальцами сорвалось в провал, из которого не возвращаются. Название я уже знала — и всё равно продолжала работать.

— Ко мне, слышишь? — Я наклонилась к самому его уху, туда, где ночью было его дыхание. — Не туда, куда тебя сейчас тянет, — на мой голос, ко мне.

Он просил не оставлять его. Только не Вирлану. Значит, я должна удержать его здесь — на полу, под своими ладонями, в этом проклятом дворце, где живого человека уже начали мысленно оформлять как вакантную должность.

Собирать лекарство и возвращать ему ритм разом я не могла.

— Гелвин, сюда. Ладони одна на другую, на грудь, вот так. Дави на счёт Миры, глубоко. Не останавливайся, пока не скажу.

Капитан опустился на колени и положил руки туда, где только что были мои. Мира считала вслух, Гелвин давил, а я наконец освободила обе руки для того, ради чего всё затевалось.

Тетрадь Корвина легла открытой на полу, у самого колена. Я сверялась со страницей и собирала не лекарство даже — последнюю попытку, которую мёртвый Свидетель не успел довести до конца.

Всё сошлось мутно, неровно, неправильно. Не антидот — черновик. Такой, который в нормальном мире отправляют на проверку, перепроверку и ещё один консилиум, а не держат над живым человеком, у которого между ударами сердца остаётся всё меньше времени.

Но нормального мира здесь не было. Был пульс Иртана под чужими ладонями, счёт Миры, каменный пол под моими коленями и запись Корвина, обрывающаяся там, где должен был начинаться ответ.

Если я ошиблась — не спасу. Если остановлюсь — потеряю точно.

Иногда между черновиком и смертью выбирают черновик.

— Гелвин, руки убери.

Я выбрала.

Легла ладонями ему на грудину сама, счёт двинулся по новой, и где-то на грани, которой уже не помнила, под руками дрогнуло.

Сбилось, замерло — и пошло: рвано, через силу, но пошло. Серость на чешуе у горла качнулась и нехотя, как отлив, поползла вниз, оставляя за собой узкую тёплую кромку живого.

Дыхание вернулось. Глаза не открылись.

Я сидела на полу, держала ладони на его груди, чувствовала под ними чужой, больной, мой ритм — и только теперь заметила, что у меня трясутся руки.

Обе. Чего раньше не случалось ни разу.

Кома — не сон. Спящего окликнешь, тронешь — и он всплывёт. Этого можно звать хоть до рассвета: тело дышит и гонит кровь само, а управлять им уже некому.

Иртана перенесли на кровать. Пульс держался, дыхание выровнялось, пепел с чешуи сошёл совсем. Тело осталось — а человек ушёл туда, откуда его не дозваться ни голосом, ни пальцами на запястье.

Я вытащила его из смерти. Но он не вернулся.

Этим черновик и отличается от лекарства: он покупает время, а не жизнь.

Я делала единственное, что умела: считала пульс, считала дыхание, записывала, держала руку.

Ночь я просидела у его постели. Мира принесла воды, поставила и осталась у стены, как стоят те, кого