Ваше Величество, повернитесь! Попаданка-уролог для Дракона - Натали Бескрылая

Мира побледнела раньше, чем я успела закрыть тетрадь.

Гелвин вошёл без стука — впервые за всё время моей службы.

— Малый зал, — сказал он. — Совет собрался без приказа. Его Величество вышел к ним сам.

Он сделал паузу — короткую, на полвдоха, — и впервые за всю службу я услышала, как у капитана гвардии дрогнул голос:

— Он упал, госпожа. При всех.

Секунду я стояла неподвижно — ровно одну, ту самую, за которую врач успевает умереть и воскреснуть до того, как побежит.

Срыв при полном Совете. То, о чём предупреждала Эльвира. То, чего ждал Вирлан: «недееспособен» — уже не в поддельной бумаге, а в живом протоколе, при свидетелях.

Им нужен его срыв. Мне нужен его Оборот. Сегодня, кажется, мы все получим желаемое — вопрос только, кто переживёт исполнение собственных желаний.

Я сгребла тетрадь Корвина под халат — туда же, где когда-то несла его первую книжку, — и схватила сумку.

Мой пациент лежал посреди собственной империи, дневник с недописанным антидотом жёг мне рёбра, и если Иртан откроет глаза драконом, а не человеком — Вирлану больше не понадобится ни яд, ни ящик. Двор всё сделает сам.

ГЛАВА 26. НЕПРИКОСНОВЕННА

До Малого зала я не дошла — добежала. И на пороге меня встретил Гелвин, по лицу которого я поняла: опоздала уже дважды.

— Он поднялся, — тихо сказал капитан. — Сам. Никого не подпустил — ни Кезрана, ни магистров. Постоял три вдоха и приказал созвать всех обратно.

Упал при полном Совете — и встал раньше, чем протокол успели дописать. Мой пациент только что украл у Вирлана главную улику: недееспособные не встают сами.

В Малый зал я вошла с Гелвином за плечом.

Дневник Корвина был спрятан под лекарским платьем — у самой кожи, рядом с солнечным сплетением, там, где носят то, с чем готовы расстаться только вместе с жизнью. В голове всё ещё крутилась оборванная строка: «Для проверки нужен свежий…» И следом — пустой ящик, в который оставалось вписать одно имя.

Я шла к государю, который час назад лежал на этих плитах. Знала только одно: он на ногах — и стоять ему нечем.

Зал был полон, и далеко не праздными придворными. Дом тер-Кассан явился почти в полном составе. Я поняла это не по лицам — маски здесь все носили одинаково безупречно, — а по массивным родовым цепям на груди, тёмным камням в перстнях и по тому, как плотно сгустилось пространство вокруг Эльвиры.

Её не оставили одну. Её выставили как главный аргумент брачного договора.

Едва я переступила порог, эти цепи синхронно повернулись ко мне. Взгляды скользнули мимо лица — так осматривают не человека, а лишнюю строку в инвентарной описи.

Иноземка. Без рода. Без права здесь находиться.

В Москве точно так же старшие врачи смотрели на растерянных родственников у дверей реанимации: чего вы тут топчетесь, не мешайте работать взрослым. Только здесь «работать взрослым» означало решать, подпустят ли меня вообще к телу их императора.

Иртан стоял у трона без парадной мантии — в тёмном, с глухим, застёгнутым до самого горла воротом. Только у запястья, там, где рукав чуть сдвинулся, антрацитовая кромка чешуи лежала поверх кожи тонкой пластиной.

Я уже знала: это не ярость. Тело сигналило о перегрузке.

Сесть он себе не позволил: опору за спиной видели бы все, а слабость — только я. Для зала — прямая спина и ровный взгляд. А я видела обе стороны медали: тёмную кромку брони, которая так и не втянулась, сухие, потрескавшиеся губы и едва заметную заминку перед каждым вдохом.

Первым заговорил не он.

Вперёд выступил Вирлан — канцлер короны. Дом тер-Кассан он привёл сам: Эльвира приходилась ему племянницей, и сегодня рядом с канцлерской цепью у него на груди висела родовая цепь тер-Кассан. Чужой герб поверх своего — чтобы зал не сомневался, чью сторону держит Канцелярия.

Зашёл аккуратно, вкрадчиво, с видом преданного вассала:

— Ваше Величество, Дом тер-Кассан просит подтвердить брачный договор. И просит не ради себя — ради порядка. — Голос разносился под сводами идеально ровно. — Вы и сами видите: время тревожное, силы ваши то прибывают, то уходят, а откладывать наследника, когда корона нездорова, — роскошь, которой держава не потянет. К тому же иноземный Свидетель у вашей постели рождает слишком много толков. Двору нужна ясность, государь. Одна подпись — и шёпот за спиной смолкнет.

Вот оно. Разыграно как по нотам. Никаких прямых обвинений в безумии — они просто сужали рамки. Фиксируют брак, объявляют Иртана временно недееспособным, Кезран ставит печать, Эльвира подтверждает нужное — и меня вышвыривают из дворца на законных основаниях.

Кланы притащили шёлковый шнурок и вежливо ждали, пока император сам затянет его на шее.

Иртан посмотрел на него. Спокойно. Очень нехорошим спокойствием — у пациентов такое бывает за секунду до того, как они наконец говорят родне всё, что копили десять лет.

— Дом тер-Кассан требовал ответа. — Голос он не повысил, но по залу побежали сквозняки. — Он его получит. Одним указом, канцлер. Чтобы дважды не возвращаться. Госпожа Анна, Свидетель короны, неприкосновенна.

Свидетель — не должность и не милость. Тот, кому корона велела видеть правду, по Закону стоит вне Домов: его нельзя ни купить, ни оболгать, ни убрать от тела — иначе лжёт сам Закон. Иртан не закрыл меня собой. Он одним словом вынул меня из-под их юрисдикции целиком.

Зал сообразил не сразу. Это было видно по вытянувшимся лицам: одни ещё ждали обвинений, другие уже лихорадочно пересчитывали, насколько теперь опасно стоять рядом с Кезраном.

— Любая клевета в её адрес, любое препятствие её работе, любая попытка отстранить Свидетеля от тела государя без моего письменного приказа отныне приравниваются к измене. — Иртан чеканил каждое слово. — Со всеми вытекающими.

— От тела?.. — негромко, с брезгливой усмешкой процедил кто-то из старших тер-Кассан, будто само слово испачкало ему породистый рот.

Я повернулась на голос.

После целого дня под их взглядами мне вдруг стало почти весело — включился привычный рабочий азарт.

— Вас смутил медицинский термин, милорд? — спросила я достаточно громко, чтобы долетело до дальних рядов. — Или сам факт, что государь, как и все смертные, состоит из тела? Лечу я именно его. А вашу тонкую душевную организацию пусть лечит кто-нибудь другой.

Где-то за плечом Гелвин коротко кашлянул — изо всех сил стараясь не рассмеяться. По залу прокатился тот самый шумок, что поднимается, когда иноземка без рода наотмашь бьёт по фамильной гордости,