Жизнь Анны: Рабыня - Марисса Ханикатт

«Откуда ты всё это знаешь, Мэгги?» — спросила я наконец, наблюдая в зеркало, как она превращает моё бледное, невыразительное лицо в маску светской леди.

Она на секунду замерла, встретившись со мной глазами в отражении. «Мистер Девин, мисс, — ответила она ровным, почти механическим тоном. — Он сам меня всему научил. Сказал, чтобы я умела приводить вас в должный вид».

Она произнесла это просто, как констатацию факта. Но в её словах прозвучала бездна. Он не просто предоставил слугу. Он обучил её. Создал инструмент специально для меня, под свои стандарты и нужды. Эта забота была тотальной, всепроникающей. Она не оставляла места для случайностей, для моего собственного, неловкого выбора. Он формировал меня — изнутри книгами, снаружи — руками Мэгги. И обед сегодня был не просто обедом. Это была очередная часть плана, шаг в неизвестном, но чётко продуманном направлении. Я чувствовала себя как марионетка, к которой хозяин вдруг проявил личный интерес, решив не просто дергать за ниточки, а отполировать до блеска каждую деталь. Это льстило. И леденило душу.

* * *

Йен высадил меня у подножия стеклянного монолита, где обитала власть Девина. Я на мгновение задрала голову, и здание, холодное и безликое, показалось мне гигантским надгробием. Внутри царила стерильная тишина, нарушаемая лишь щелчком моих каблуков по мрамору. Охранник за стойкой бросил на меня беглый, оценивающий взгляд, прежде чем пропустить к лифтам. Подъём на тридцатый этаж был стремительным и беззвучным; моё отражение в полированных дверцах казалось чужим — натянутым, отполированным до блеска продуктом Мэгги и Девина.

За тяжёлой дверью из тёмного дерева располагался приёмный кабинет, отделанный панелями цвета старой крови. За массивным столом сидела блондинка с безупречным маникюром и холодными, как сталь, глазами. Она окинула меня взглядом — медленным, сканирующим, от макушки до кончиков туфель. В нём не было любопытства, только профессиональная оценка угрозы или неудобства.

«Чем могу помочь?» — её голос был ровным, без единой ноты приветливости.

«Я… к Девину. К Девину Андерсену», — прозвучало тихо. Я попыталась улыбнуться, но губы лишь дёрнулись.

Она нахмурилась. «А вы?..»

«Анна Перкинс». Моё имя повисло в воздухе жалким шёпотом. Я не привыкла произносить его вслух в таких местах. Желание развернуться и сбежать обратно в лифт стало почти физическим. Эти люди, этот мир — они дышали другим воздухом, холодным и разрежённым.

Блондинка приподняла бровь, ещё раз оглядела меня, на этот раз будто находя в каталоге. Затем кивнула к ряду громоздких коричневых кресел у стены. «Присядьте. Я сообщу».

Я села, выпрямив спину, сложив руки на коленях — поза послушной школьницы, ожидающей директора.

Вскоре дверь в глубине комнаты открылась. На пороге стоял Девин. Он казался иной породы, нежели окружающая обстановка — не сливался с ней, а владел ею. Тёмный костюм сидел на нём безупречно, тёмно-синий галстук был повязан с небрежной точностью. Его взгляд нашёл меня, и на его губах расцвела улыбка — тёплая, личная, контрастирующая с холодом вокруг.

«Привет, малышка. Ты выглядишь восхитительно». Он пересёк комнату, и его поцелуй в щёку был сухим, почти отеческим. «Проходи. Мы скоро уйдём, надо лишь кое-что доделать».

Он взял меня за руку — твёрдое, уверенное прикосновение — и повёл в свой кабинет, закрыв дверь с тихим, но весомым щелчком.

Пространство за дверью захватывало дух. Целая стена окон открывала вид на каменные каньоны финансового района. Всё здесь — мебель из тёмного, резного дерева, тяжёлые кожаные кресла, массивный письменный стол — кричало о силе, деньгах, неуязвимости. Воздух пах дорогой кожей, старым деревом и… им. Властью.

Но Девин не повёл меня к креслам. Он притянул к себе, и его поцелуй был не продолжением приветствия, а его полной противоположностью. Губы его были требовательными, язык настойчиво просил входа. Его рука скользнула вниз, обхватила моё бедро, пальцы впились в плоть сквозь тонкую ткань платья. Я обвила его шею, отвечая на поцелуй по инерции, по долгу. Он запустил пальцы в мои тщательно уложенные волосы, прижал так крепко, что я едва могла дышать. Это была не страсть, а утверждение права. Освежение метки.

«Боже, как же я скучал по тебе», — прошептал он наконец, отрываясь. Его дыхание было учащённым.

Я подняла на него глаза, губы горели, распухли. Я застенчиво улыбнулась, чувствуя, как под синим шёлком напряглись соски — отзывчивые, предательские.

Он улыбнулся в ответ, провёл пальцем по моей щеке. «Ты выглядишь совсем взрослой, Анна. Совершенной». В его глазах светилось одобрение художника к своей работе.

Затем он взял мою руку с его плеча и опустил вниз, прижав к твёрдому, недвусмысленному выступу под тканью брюк. «Видишь, что ты со мной делаешь?» — его голос стал низким, хриплым. Я погладила его через материал, и он закрыл глаза, издав тихий, похожий на рычание звук. «Ммм… искусные пальчики».

Следующий поцелуй был более властным. Он развернул меня, толкнул так, что бёдра ударились о край массивного стола, и прижал грудью к холодной, отполированной поверхности дерева. Его руки задрали подол платья. «Мне нравятся чулки, Анна. Всегда носи чулки. Никаких колготок».

«Да, Девин», — автоматически ответила я, чувствуя, как между ног выступила влага — смесь страха, привычки и странного, извращённого возбуждения от этой демонстративной власти. Его ладонь шлёпнула по моей ягодице, затем пальцы скользнули под тонкие бретельки, опустились ниже. Я застонала, когда он провёл по самому сокровенному, запретному месту, прежде чем погрузиться внутрь, в готовую, предательски влажную плоть.

Он застонал в ответ. «Вся мокрая, малышка. Вся для меня».

Его пальцы двигались внутри меня, безжалостно находили нужные точки. Я стонала, выгибалась, подставляясь под его руку. Потом раздался звук расстёгивающейся молнии, и я почувствовала горячую, твёрдую кожу у своего входа.

«Пожалуйста, Девин…» — выдохнула я, и в моём голосе была не мольба, а признание неизбежности.

Он вошёл одним резким, уверенным движением. Я вскрикнула, когда металлические шарики его пирсинга задели чувствительное место внутри. «О, Девин…»

«Ты нечто, Анна», — прошептал он, упираясь в меня всем весом. Он двигался методично, почти до боли, его бёдра с глухим стуком бились о мои. Стол дрожал. Боль смешивалась с острым, запретным удовольствием — от его силы, от его права делать это здесь, в этом святилище власти, от того, как его украшения находили во мне отклик. С момента утра воскресенья моё тело не знало прикосновений, и теперь оно отзывалось с постыдной