Китаянка на картине - Флоренс Толозан

Заз? — спрашивала я у нее тысячу раз. — Ведь сама прекрасно видишь, что все топчется на месте и это его устраивает, жалкого хорошо устроившегося соблазнителя — хочет и на елку влезть, и рыбку съесть…

— Мэл!

— Сама знаешь, так и есть. И ты заслуживаешь большего, Заз! Борись же, черт тебя дери!

Моя подруга вздохнула. У меня дрогнула душа.

— Зачем ты это принимаешь, моя Лиза… Зачем?

— Потому что каждый день говорю себе: он изменит эту невыносимость, ведь это слишком жестоко; потому что каждый день говорю себе: он осознает, счастье — вот оно, протяни только руку и возьми его; и что он захочет меня, меня; потому что каждый день говорю себе: быть может, завтра… он придет сюда с чемоданом, и я дам ему место в шкафу и… в постели. Потому что с ним так невыносимо, а без него… без него… совсем плохо, — плакала она. — Без него, Мэл, я совсем не могу…

Она была обескуражена. Отчаялась. Самое главное — отчаялась.

Все ясно осознававшая, а даже мысли о расставании с ним и утрате всякой надежды допустить не может. Она упертая, Заз, уж я-то знаю!

Ей потребовалось увидеть его в очереди в кинотеатр, под ручку с супругой, без детей, а вид-то какой довольный, понимающий такой вид, как у верной тихой пары. Она позавидовала сопернице, которая ни о чем не знала, не страдала, просыпалась под бочком у мужа и считала, что все в порядке. В придачу еще и красивая. Красивей ее, признала она с сожалением.

В тот вечер она поняла, что он ее не оставит, никогда не оставит.

Прощайте, надежды. Осталась огромная… безнадежность… И мучительное разочарование. Он не дозреет до того, чтобы оправдать ее ожидания. Она была в этом уверена.

При этом она знала, что у него был выбор: наполнить собственную жизнь или мечтать о ней. Повседневный быт он разделял с семьей. Проще всего ему было все оставить как есть, не разрушая того, что сам же он и построил. Он не мог ни разрулить этого провала, ни смириться с ним, хотя, думаю, его чувства к супруге скорее походили на привязанность и привычку, чем на страсть. Все было по отдельности. Любовное опьянение он переживал с Лизой, в шарике, в герметичном мирке. И нельзя сказать, что его это не устраивало. Все дело в сладкой утопии, которую он вечно откладывал. «Когда-нибудь, да, мы будем вместе жить, ты — та женщина, которую я люблю, Лиза, с которой я хотел бы быть всегда. Я не отпущу тебя. Ты слышишь меня? Я тебя не отпущу, вот я тебе это сказал. Ты должна поверить мне. Перестать бояться. Лиза, я здесь, я с тобой! Ты необходима мне, чтобы быть счастливым… Я стану свободным и тогда уж приду…» Ну да, когда-нибудь, когда рак на горе свистнет. Фантазм. Но не реальный план. У Заз не было на него никаких законных прав, при том что она полностью занимала все его воображение и владела его сердцем.

Что ж, впору поверить, что и мечты хватает с избытком.

Из кинотеатра она выбежала, ослепшая от слез.

Любви конец.

Она отказывалась считать все это только наваждением. Пусть даже очаровательным.

На улице он не пошел следом за ней. Тем хуже для него. Жаль… Такая девушка, как Лиза…

Беда в том, что в конце концов он ушел от нее, от своей женушки. Не повезло — моя подружка выздоровела. Он пришел, но слишком поздно… и все-таки она долго ждала его, бедная Заз.

Любовь как резинка. При растягивании слабеет.

Иногда рвется.

Он у нее в ногах валялся, этот Симон. Признаюсь, что слишком плохо о нем думала. Он не оказался сволочью.

В этот миг — с каким восторгом она рухнула бы в его объятия. Она, так долго ждавшая… Но она изменилась. Печаль и разочарование что-то в ней разбили. Она верила в него, в них, в их связь. Если б она только могла избавиться от горечи, исподволь накапливавшейся в ней, если б только была способна стереть то унижение и гнев, что смели все на своем пути.

Дефект резинки. Она не соизволила снова принять первоначальную форму.

Нестойкая она внутри, любовь…

Резинка и есть. Точно так.

Ей так хотелось, чтобы прежние чувства вновь захватили ее — теперь, когда Симон был свободен. Она не понимала, что слишком настрадалась, что прошла точку невозврата, что инстинкт выживания в ее душе включил сигнал тревоги. И что теперь она уже неспособна любить его. Просто неспособна любить. Это ее сердце само захлопнуло дверь у него перед носом.

А Купидону все равно, ему смешно. Купидон делает что хочет.

Поначалу у нее был период отвращения ко всему, она не желала никого видеть. И меня тоже. Это было чудовищно. Что ей до того, что я о ней тревожилась!

За какое бы дело она ни бралась — все неустанно напоминало ей о Симоне. Кровоточащая рана. Не говоря уже о пустоте. Нехватка физической любви. Постель, ставшая громадной и ледяной. То, что она внезапно лишилась единственного, с кем могла бы разделить свою тоску, кто мог бы раскрыть ей объятия, укрыть ее в них, утешить, найти слова исцеления, что ей было так необходимо…

А главное, ей пришлось отречься от своей мечты — той самой, за которую она хваталась еще вчера и которая придавала ей энергии терпеть русские горки, удел всех любовников, с их нескончаемой вереницей кратких и страстных встреч после разлук, с неудовлетворенностью, терпением и ожиданием.

Лиза растворилась в безмерности своей печали. Впрочем, а что еще ей оставалось? Потому что после всего этого и речи быть не могло о любви. Ее сердце было полно «огня и крови оттого, что некому больше служить», как прекрасно сказал Брассенс об обманутой любви.

В то время я чувствовала себя беспомощной… Ничто не в силах было ее утешить. В такие моменты жизни мы убийственно одиноки.

Бессознательно, сама того не понимая, она снова начала жить, а точнее — существовать, просто нанизывая эпизоды жизни один на другой, самые простые: кино, поужинать в компании девушек, дорожки в бассейне, похохотать от души в ресторане на углу, хорошая книга, которую перечитываешь, едва закончив; потом платье в примерочной в магазине, которое возвращает утраченную женственность, новые духи, прическа, сразу делающая тебя совсем другой…

И в одно прекрасное утро понимаешь, что все позади. Что — всё, тот, кто вызвал отчаяние, больше не преследует. И смотришь, как он тихо удаляется на цыпочках. Что боль терпима. Что