Испорченная кровь - Кора Кенборн

— Монро мертв, muñequita. Зажав ее в клетку своим телом, я беру ее за подбородок пальцами, чтобы вытащить над поверхностью этих темных вод. — Он больше не сможет причинить тебе боль.

Она резко отстраняется. — В том-то и дело. Он может. Он все еще такой. Каждый мой шрам — из-за него. Из-за них обоих.

— Скажи мне что тебе нужно. — Спрашиваю я, слыша ее мольбу. — Скажи только слово, и я дам это тебе. Если у меня его не будет, тогда я его украду. Я убью и разрушу мир ради тебя. — Просто скажи мне.

Ее взгляд тверд и жесток. — Каждый шрам, который у меня есть, был создан ненавистью. Мне нужно создать что-то...большее.

Мгновенно все поняв, я беру свой нож с тумбочки. Переворачивая ее на спину, я провожу рукой вверх по ложбинке ее грудей к горлу. Я усиливаю хватку, ее зрачки расширяются вместе с участившимся пульсом. Я внимательно слежу за выражением ее лица в поисках сожаления или страха, но там только уверенность и похоть, когда я прикасаюсь лезвием к мягкой выпуклости ее живота.

— Вот так?

Что-то мелькает в глубине ее взгляда, и мой член снова становится твердым, как скала. Там какая-то тень, она движется... жаждет...

— Да.

— Ты хочешь, чтобы я причинил тебе боль, Талия? Ты хочешь, чтобы я заставил тебя истекать кровью, чтобы ты могла ненавидеть меня еще больше? Чтобы ты могла хранить его ночью, пряча под подушку, когда закрадываются сомнения? Твоему гребаному отцу это понравилось бы.

— Я не хочу этого, Санти. Я жажду этого. То, что он сделал, то, что он заставил меня сделать, — это во мне. Мне нужно видеть что-то еще, когда я смотрю на свое отражение.

Это идиотская просьба. Я ненавижу это, но мысль о том, чтобы пометить ее, так чертовски соблазнительна. Я уже вижу, как кровь собирается на ее бледной коже.

Моя.

Может быть, нам обоим нужно пролить кровь...

Тщательно выбирая холст, я сильнее вдавливаю нож. Она шипит от остроты лезвия, но никогда не кричит.

После этого я работаю быстро, ее кровь струится с каждым движением моего запястья, спеша догнать каждую букву. Закончив, я откидываюсь на спинку стула, с благоговением глядя на свое обещание, в то время как Талия опускает взгляд на слово, которое я вырезал на мягкой коже над ее лобковой костью. Она обводит каждую букву, водя пальцем по красным ручейкам. Ни разу не дрогнув.

— Siempre.

— Всегда, подтверждаю я, наши горячие взгляды встречаются. — Именно столько я буду ждать тебя, Талия Каррера. Бросив нож на пол, я просовываю руку ей под шею и поднимаю ее вертикально, наши губы разделены едва ли дыханием. — Всегда. Навсегда. Займет ли это месяц, год или десять лет, мне, блядь, все равно. Я буду ждать, когда ты вернешься ко мне. С этими словами я толкаю ее обратно на матрас, мой член напрягается, когда я прижимаюсь к ее отверстию, мое вожделение усиливается от крови, которая окрашивает нашу кожу.

— С любовью, — хрипло повторяю я, входя в нее. Забирая все, что у нее еще осталось, чтобы отдать.

Она повторяет мое имя с каждым жестоким толчком, пока я вливаю в нее свою боль, оставляя ее так глубоко внутри, что она никогда этого не забудет. Ее руки обвиваются вокруг моей шеи, дыхание вырывается резким, прерывистым, пока я трахаю ее, как животное. Я уже был на грани. Теперь я одержимый человек.

Одержимый.

Чем жестче мы трахаемся, тем сильнее желание.

— Еще, — выдыхает она, и между нами нет ничего, кроме скользкой кожи, крови и похоти.

— Эта киска, хрипло произношу я, захватывая ее рот в порочном поцелуе, заставляя попробовать себя на вкус, — будет кончать только для твоего мужа. Ты моя, Талия Каррера... Моя.

Я не могу принять ее достаточно близко к сердцу.

Я не могу проникнуть достаточно глубоко.

Моя. Моя. Моя.

Я чувствую, как она сжимает мой член. Я снова прижимаюсь ртом к ее рту, когда мои последние неистовые толчки бросают меня со скалы.

— Eres mia por siempre!

Запрокидывая голову назад, я рычу, кончая сильнее, чем когда-либо в своей чертовой жизни.

Иисус Христос.

Когда туман рассеивается, и я наконец могу мыслить здраво, я понимаю, что Талия неподвижно лежит подо мной.

Вот тогда я понимаю, что пришло время.

Медленно я выхожу из нее, ненавидя разрыв связи, и спускаю ноги с кровати. Талия на мгновение замолкает, погружая меня в тишину, прежде чем она подходит ко мне сзади и обвивает руками мою грудь.

Кажется, что ее прикосновения причиняют боль.

— Иди.

— Санти...

— Иди.

Натягивая джинсы, я захожу в свой офис по соседству и захлопываю за собой дверь. Опускаясь в рабочее кресло, я наливаю себе большой стакан Аньехо. Возможно, мужчина получше остался бы и смотрел, как она уходит, но, как я сказал ей, когда она впервые вошла в мой офис...

Я плохой человек и никогда другим не буду.

Глава Девятнадцатая

Санти

Времени не существует на дне бутылки. Минуты превращаются в часы, а часы — в дни. Одиночество учитывает не столько тиканье часов, сколько налитие напитка.

Тяжело опустившись за свой стол, я оставляю свой бокал на время, достаточное для того, чтобы снять обручальное кольцо. Зажав его между большим и указательным пальцами, я ставлю его на стол и еще раз вращаю. Я смотрю, не моргая, как он вращается головокружительными кругами, только для того, чтобы с каждым оборотом терять интенсивность.

Опрокидываю свой полупустой бокал обратно, я пью, наблюдая за его борьбой с гравитацией. Я ненавижу каждый сбивчивый звон, когда он парит над черным лаком, пока, наконец, не уступает неизбежному и с грохотом не останавливается.

Нахмурившись, я решаю бросить кости и сыграть два на два, когда дверь моего кабинета со скрипом открывается, а затем знакомый голос зовет меня по имени.

— Санти?

Я не утруждаю себя поднятием глаз. — Ты знаешь, что такое центростремительная сила, Лола?

Она хихикает. — Полагаю, на нашем злополучном семейном ужине мы установили, что наука — не мой конек.

Уголки моего рта подергиваются. Я чувствую себя непривычно — некомфортно — как будто это скорее непроизвольная реакция, чем эмоция.

Сжимая кольцо в руке, я подтягиваю его к краю стола и поднимаю. — Это то, что заставляет все вращаться по кругу, но, как и все остальное, как долго это длится, зависит от силы. Чем крепче захват, тем дольше он вращается, но в какой-то момент ты больше не можешь держаться. Ты