По ту сторону мира - Екатерина Мордвинцева

— Может быть, это из-за листьев? — предположила я, подавая ему кружку с чаем. — Они пахнут корицей. Корица полезна.

— Корица? — он поднял бровь.

— У нас, на Земле, корицу добавляют в выпечку, — объяснила я. — И в чай. И ещё говорят, что она помогает от простуды. Но я не уверена.

— У вас, на Земле, — повторил он. — Вы скучаете по дому?

Я задумалась.

— Скучаю, — честно ответила я. — Но не так сильно, как раньше. Наверное, потому что теперь у меня есть новый дом.

— Новый дом? — он посмотрел на меня.

— Альдегард, — сказала я. — Управление. Отдел. Грета, Линвэль, Штифт. Вы.

— Я? — переспросил он.

— Вы, — кивнула я. — Вы дали мне шанс. Поверили в меня. Защитили. Это… это много значит.

Он молчал. Я боялась, что сказала что-то не то, но в этот момент он взял меня за руку.

— Кэт, — сказал он. — Вы тоже много значите для меня.

Мы сидели в маленьком домике, за окном падали листья, и я чувствовала, как между нами снова натягивается та нить — тонкая, прочная, нервущаяся.

— Вы должны поесть, — сказала я, высвобождая руку. — Вам нужно восстанавливать силы.

— Да, начальник, — ответил он, и в его голосе не было привычной сухости. Только тепло.

--

Вечером Фредрик решил, что должен приготовить ужин.

— Вы уже сделали достаточно, — сказал он, когда я встала, чтобы разогреть еду. — Теперь моя очередь.

— Вы ранены! — возразила я. — Вы не можете…

— Я могу, — перебил он. — У меня две руки. Одна здорова. Этого достаточно.

Я хотела спорить, но увидела его лицо — упрямое, как у ребёнка, который решил доказать, что он уже взрослый. И сдалась.

— Хорошо, — сказала я, усаживаясь на стул. — Но если вы сожжёте дом, я скажу, что это была ваша идея.

Он усмехнулся и начал колдовать у печи.

Это было… зрелище. Фредрик, который в кабинете казался воплощением спокойствия и контроля, на кухне превратился в неуклюжего медвежонка. Он перепутал соль и сахар, уронил кружку, пытаясь налить воду, и чуть не опрокинул кастрюлю с мясом.

— Вам помочь? — спросила я, когда он в очередной раз выругался сквозь зубы.

— Нет! — ответил он с такой яростью, что я невольно улыбнулась. — Я справлюсь!

Он справился. Почти. Мясо было подгоревшим с одной стороны и сырым с другой, чай напоминал болотную жижу, а сухари превратились в угольки. Но он поставил это передо мной с таким видом, будто подавал блюдо в ресторане.

— Ужин подан, — сказал он.

Я посмотрела на тарелку. Потом на него. На его лицо, на котором была написана такая надежда, что у меня не хватило духу отказаться.

— Спасибо, — сказала я и откусила кусочек.

Мясо было ужасным. Жёстким, пересоленным, с привкусом гари. Но я жевала и улыбалась, потому что он стоял напротив и ждал вердикта.

— Вкусно? — спросил он.

— Очень, — ответила я. — Вы прирождённый повар.

Он не поверил, конечно. Но улыбнулся. Той самой улыбкой, которую я видела на старой фотографии.

— Вы врёте, — сказал он.

— Вру, — призналась я. — Но вы старались. И это главное.

Он сел напротив, взял свою тарелку и тоже попробовал. Его лицо вытянулось.

— Это невозможно есть, — сказал он.

— Возможно, — возразила я. — Если очень голоден.

Я доела свою порцию. Он смотрел на меня и молчал. Потом взял вилку и начал есть сам.

— Вы правы, — сказал он через некоторое время. — Когда голоден, можно есть всё.

Мы сидели у камина, доедали ужасный ужин, и я чувствовала, как между нами исчезают последние барьеры. Здесь, в этом маленьком домике, затерянном в мире вечной осени, не было начальника и подчинённой. Не было правил и инструкций. Были только мы.

— Расскажите о своей семье, — попросила я, когда мы закончили есть.

Фредрик замер. Я уже хотела сказать, что он может не отвечать, если не хочет, но он начал говорить.

— Мой отец был героем, — сказал он. — Настоящим. Спасал миры, закрывал порталы, сражался с тварями. В его честь называли улицы и ставили памятники. Я гордился им. Пока не понял, что героизм — это болезнь.

— Болезнь?

— Он умер, когда мне было десять, — продолжал Фредрик. — Очередная миссия. Очередной портал. Очередная аномалия. Он вошёл туда, откуда никто не выходит. И не вышел. Мать говорила, что он знал, на что шёл. Но я не мог понять, как можно знать и всё равно идти.

— А ваша мать?

— Моя мать была архивариусом, — он улыбнулся, и в этой улыбке было столько тепла, что у меня защемило сердце. — Она работала в главном хранилище Управления. Знала всё о документах, о системе, о правилах. Она говорила, что порядок — это единственное, что спасает от хаоса. И учила меня, что если не знаешь, что делать, — оформляй документы. Это всегда помогает.

— Вы стали чиновником из-за неё?

— Я стал чиновником, потому что боялся, — ответил он. — Я боялся, что унаследую отцовскую тягу к героизму. Ту самую, которая убивает. Я думал, если спрячусь за бумагами, за правилами, за отчётами, то смогу контролировать себя. Не полезу туда, где опасно. Не рискну. Не потеряю.

— Но вы всё равно полезли, — сказала я. — В портал. Ради меня. Ради всех.

— Да, — он посмотрел на огонь. — Не смог удержаться. Это во мне. От отца.

— Вы считаете, это плохо?

— Я считаю, что это опасно, — ответил он. — Для меня. Для тех, кто рядом.

— Вы поэтому не хотите ни к кому привязываться?

Он промолчал. Но я и так знала ответ.

— Знаете, что я думаю? — сказала я.

— Что?

— Я думаю, что вы стали чиновником из-за страха перед героизмом. Это самое трусливое и самое благородное, что я слышала.

Он повернулся ко мне. В его глазах было удивление.

— Трусливое и благородное? — повторил он.

— Да, — кивнула я. — Трусливое, потому что вы спрятались. И благородное, потому что вы спрятались, чтобы не причинить боль другим. Вы пожертвовали своей жизнью — своей настоящей жизнью — чтобы те, кто рядом с вами, были в безопасности. Разве это не героизм?

Он молчал. Я видела, как он борется с собой, как слова, которые он хочет сказать, застревают в горле.

— Никто не называл меня героем, — сказал он наконец. — Никто, кроме вас.

— Значит, другие просто слепые, — ответила я. — Или глупые.

Он улыбнулся. Не той, привычной, сдержанной улыбкой, а настоящей — широкой, открытой, как на старой фотографии.

— Вы удивительная, Кэт, — сказал он.

— Я знаю, — ответила я. — Вы уже говорили.

— Повторю, — он взял меня за руку. — Вы удивительная.

Мы сидели у камина, держась за руки, и я чувствовала, как мир за окном замирает.