Белокурый. Король холмов - Илона Якимова

И тут только великий боец, грозный граф Босуэлл ощутил, что у него подгибаются ноги и дрожат колени — от слабости.

Маршаллы бежали, но именно это и не устроило Белокурого, когда он чуть пришел в себя, хлебнул дядиной отравы из фляги, и вновь отдался в руки Йана на перелицовку и штопку ран. Бежали, самовольно ушли, хотя приказа к отходу им не было. Маршаллов следовало либо поглотить, либо уничтожить. Лучше бы поглотить, конечно. Но если они добровольно не явятся за его милостью, то останутся живым свидетельством неповиновения, сомнения в непреложности его власти…

— Эллиот! — после того, как Роб пришел под штандарт Белой лошади, Патрик ни разу не назвал его «леди», ни в лицо, ни за глаза, и за это, больше, чем за все остальное, больше даже, чем за его ангельскую красу, был благодарен ему Роберт, сильно уставший от пещерных шуточек своих тупоголовых братьев.

— Да, мой лэрд…

— Сделаешь? Пошли гонца сказать им — я не буду мстить, если вернутся. Если же нет, то им не жить.

— Я понял, лэрд. Насколько не жить?

Долгую минуту смотрел молодой Босуэлл выше головы своего капитана и молчал, потом произнес:

— Если нагонишь в дороге — известно насколько, а если уже на подворье… всех старше двенадцати лет. Но не старше семидесяти.

— Я понял, лэрд, — эхом отозвался Робби и исчез.

Ну вот, он сказал эти слова. От двенадцати до семидесяти. Это не по колено в крови, мои дорогие, это плыть и захлебнуться, как в Тайне, так, чтобы и русалки не нашли, глубоко. И неважно, что все будет сделано руками Эллиота. Это такое крещение в Лиддесдейле — не выкупавшись, не войдешь. И он вошел, и с теми пацанами старше двенадцати лет погиб и двенадцатилетний парнишка из сада старого приора в Сент-Эндрюсе, сирота, плакавший от одиночества в часовне возле гроба своего прадеда… Тем же вечером Патрик первый раз за все время своего пребывания в Приграничье напился так, что проблевал полночи. Но это не помогло ни забыться, ни забыть. Эллиота он ни о чем не расспрашивал — Маршаллы не вернулись.

31

После дела Армстронгов и Маршаллов о Патрике пошла первая слава в Приграничье, своеобразная, но красочная. Говорили, что молодой Босуэлл бешеный совершенно, ни своих, ни чужих людей не щадит, в расход пускает по первой прихоти. Говорили, что Берка Маршалла он уложил за два удара с левой руки, будучи уже тяжело изранен в предыдущей схватке. Говорили также, что, вырезав мужчин Армстронгов, он галантно избавил от насилия всех женщин их дома вплоть до последней судомойки. Это не могло не красить его репутации, особенно с учетом того, что сам Белокурый и понятия не имел, выжила ли та несчастная девочка, которая послужила причиной смерти и Берка, и Джоба — он забыл о ней тут же. Босуэлл очень удачно выбрал жертв для первого подвига в своей карьере — даже в Лиддесдейле Маршаллов не любили и боялись, и скучать о братьях никто не стал. В те поры в Долине сложили балладу о восьмидесяти стихах, о том, как истекающий кровью Белокурый бился с Берком за честь своего слова — и победил. Патрик с глубоким интересом выслушал ее как-то от захожего певца. Конечно, по сюжету, девица Армстронг полюбила своего избавителя без памяти, и они с Белокурым жили в сердечном согласии счастливо, но недолго, так как за любовь к кровнику ее утопили в Лидделе двоюродные конченые Армстронги. Но это только потому, что ни одна песня о любви в Приграничье не заканчивается счастливым финалом. С балладой или без нее, а до ближних и дальних соседей внезапно дошло, что в Караульне Лиддела появился настоящий хозяин, лэрд, под чьей рукой смиряется даже свора Хермитейджа.

Он быстро оставил покаянное пьянство, не терзался, не купил мессу о погибших, не ходил к исповеди — да и к кому было ходить к исповеди тут, в Хермитейдже, где замковый капеллан отдал Богу исстрадавшуюся душу еще во времена железного Джона? И уж точно, он не стал бы исповедоваться самому Брихину, который, Патрик смутно чуял, просто поздравил бы его со вхождением в должность, с подлинным воплощением. Там, в Сент-Эндрюсе, четырнадцатилетним, ему случалось направлять на казнь преступников — не часто, не редко, как повернется жизнь, и это было просто частью той самой жизни, и осуществлялось замковым экзекутором либо городским палачом, и ему доводилось присутствовать на людях в момент вешания, членения, вырывания кишок — для надлежащего укрепления благородного духа, как с усмешкой говаривал епископ Брихин, и чтобы видеть итог дела рук своих. Епископ настаивал на лицезрении казней затем, чтобы у графа Босуэлла впредь не возникало соблазна дать волю злобе или предвзятому мнению — чтобы знал, как пахнет моча, брызжущая у повешенных, какого цвета человеческие потроха и сколько стоит ошибка судьи… Но графу Босуэллу прежде не приходилось отдавать приказ к резне возмездия, за неподчинение и в назидание прочим, прежде не приходилось убивать самому, а не только — подписью и печатью, очень издалека, находясь в почетной ложе приора Сент-Эндрюса. Убийство с помощью закона и порядка, собственно, убийством не является вовсе. Убийство в бою — естественное право и необходимость. Но вот эта резня… при всех душевных метаниях Белокурого, удивительно было, как развязало ему руки истребление Маршаллов. Как если бы в самом деле какая-то часть его, омертвев, утратила способность сострадать. Он ощутил власть, он ощутил свежую кровь — едва ли не на своих губах — и подобострастное внимание к нему соседей в Долине. С необычайной помпой прибыл к Белокурому лорд Робин Эллиот, Воронья Скала, старый толстый пройдоха, и подписал бонд, и многократно превозносил хитрость и силу, смелость и сообразительность, а в первую очередь — твердость духа лэрда Лиддесдейла. С таким-то хозяином, ясное дело, Долина наконец обретет покой и довольство! Двусмысленным визитом почтил Босуэлла сам Уот Вне-Закона, пропировал сутки, получил ответным жестом двух служанок в постель, и не было понятно по репликам его и взглядам, то ли Уот восхищен дерзостью молодого графа, то ли раздражен его непреклонной волей. После пролития Босуэллом первой крови Уолтер Скотт тут же принялся вести себя с ним обаятельно, но по-свойски, так, словно, вступив в blood feud с семьями Армстронг и Маршалл, граф совершил нечто должное, почетное, всеми уважаемое и безусловно приличное