Белокурый. Король холмов - Илона Якимова

Граф Босуэлл стоял в самом темном углу, привалившись спиной к стене, и ничем не обнаруживал своего присутствия. И по спине его от старых камней или от слов дяди бежал холодок.

— Если можешь — молись, — продолжал Болтон, — я дам тебе время умиротворить душу, однако у нас нет капеллана для исповеди. Я все сказал. Желаешь покаяться за содеянное — говори.

— Да пошел ты, — отвечал Додд с редким самообладанием. — Не мне каяться перед шотландскими свиньями. Я резал вас всласть десять лет, и буду резать еще — потому что ребята меня не бросят, по камушку растащат этот ваш сарай. И клал я на твоего графа…

Катберт молча перехватил Додда за горло — тот захрипел и закашлялся, а потом и заорал, потому что палач молниеносно снял ножом с его языка полоску кожи, и кровь побежала из искривленного болью рта.

— Напрасно, — заметил Болтон, — напрасно ты отказался от милости нашего господина. Парни, вяжите-ка его к «исповеднику»!

«Исповедник» был обычным креслом из крепкого дуба, тяжело срубленным, обитым железом, открывавшим для палача свободный доступ ко всем членам привязанного к нему обреченного. Кроме того, под седалищем можно было развести огонь для поджаривания…

— И — тиски для больших пальцев! — продолжил старший Хепберн.

Похоже, ему даже не было нужды в услугах кривого палача, сказал себе Белокурый, и без Катберта знает, куда нажать. Он не вмешивался и по-прежнему молчал, дав дяде полную волю в черной работе. А тот действовал хладнокровно, без удовольствия, но и без брезгливости, словно нет ничего, более обычного, чем каленое железо, шипящее глубоко в человеческом теле.

— Огня! — приказал Болтон, и Катберт вновь вложил ему в руку раскаленный прут.

Крики, которые неслись с «исповедника», терзали слух, но не вызывали жалости. И не были Белокурому в новинку — он слыхал подобное на публичных казнях в Сент-Эндрюсе, хотя тогда уже, двенадцатилетним, по возможности предпочитал, чтобы его особу представляли либо епископ Брихин, либо чиновники приората. Но теперь это происходило близко, возле самых глаз, возле ноздрей, куда бросался смрад паленого, острый запах мочи, сладковатый — пролитой крови. И то, что происходило, пока что было обычной местью, око за око, и мало имело общего с правосудием. «Спроси его об этом сам». Белокурый остановил Болтона еле слышным приказанием…

— Зачем ты убил девочку столь зверообразно?

Явление Патрика из-за спины Болтона произвело на Додда самое странное впечатление — он перестал орать и осклабился разорванным ртом. Босуэлл, одетый в черное, не произнесший ни звука до сей поры, обладал внешностью, которая разом обеляла в человеческом сознании всё — вроде того, что не может юноша с лицом архангела, светлыми райскими кудрями, ясным взглядом споспешествовать дурному, злобному, губительному. И это было ошибкой, потому что последнее, что зачастую видели эти люди — облик прекрасной, но неумолимой смерти. И еще Додда сбил с толку этот чистый английский выговор.

— Ты кто? — спросил он Босуэлла, еле ворочая разрезанным языком, речь его была едва внятна. — Ты — дьявол, что ли, что тебе это надобно знать? Она согласилась лечь со мной, эта маленькая шлюшка, чтоб мы не трогали мать и младенца, а потом, как увидала, что мои парни вспороли брюхо и старой ведьме, и щенку, тоже стала орать и царапаться. Очень уж потешно она вопила, когда я ее таранил, а потом — под моим ножом… — и он захихикал, отплевываясь кровью.

— Ты в самом деле хотел услышать от него этот ответ? — уточнил Болтон у племянника, глаза которого в полутьме камеры блестели лихорадочно, почти болезненно. — Пожалуй, отрежем ему язык, все равно он больше не понадобится… или ваша милость желает спросить еще что-нибудь?

Босуэлл молча покачал головой. Слова Додда что-то всколыхнули в нем, как если бы он прозрел, и уж точно перестал считать пленника за человека, за Божью душу, достойную справедливого суда. А если нет души, оставалась только бешеная, больная плоть животного, исцелить которую невозможно.

— Оскопите его, — произнес граф и улыбнулся. — И скормите его потроха собакам…

Тут уж поневоле изумился Болтон — он не ждал столь быстрой метаморфозы. Было в минутном преображении Патрика что-то от деда, первого Босуэлла, что-то такое мелькнуло во взгляде, в жесте, что не умом, но сызмала битым хребтом внезапно опознал Болтон. И первый раз подумал, что мальчик на деле не так уж мил, как кажется.

— Нет, Катберт, не сейчас… — остановил палача Белокурый, — вначале — все, что укажет лорд Болтон, он в деле смыслит больше моего… но пусть Бастард ждет этого все два дня. Пусть он мечтает об этом. И даже три дня, пожалуй, если протянет.

Это кровь, подумал с уважением Патрик Болтон. Джон Брихин лучше всех из родни знал своего воспитанника, когда убеждал старшего брата не спешить, дать время, пустить все своим чередом. Эдди Додд, извиваясь от новой нестерпимой боли, вопил на «исповеднике», осыпая Болтона и Босуэлла градом изощренных проклятий.

Патрик Болтон поморщился:

— А язык все-таки отрежь ему, Катберт… раздражает.

А потом была пытка водой, каленое железо, те самые ремни из спины, и кол — на него спустя несколько часов взгромоздили то, что еще оставалось от Эдди Додда, Бастарда. Лорд Болтон умело руководил процессом, поворачиваясь к племяннику при каждом новом примененном приеме:

— Смотри. Ты, конечно, подлежишь только суду пэров королевства и обезглавливанию, но… всякое может статься. Вот от такого сознаешься через пять минут в чем угодно… а после теряешь рассудок, если еще удержал его при себе до той поры.

Это было необходимое напутствие. И Белокурый смотрел, смотрел, смотрел. Он перестал уже воспринимать звуки, наполнявшие камеру, как исторгнутые из человеческого рта, ибо, безусловно, кусок истерзанной плоти, корчащейся на жаровне, человеком более не являлся ни с какой точки зрения. Катберт, подлинный знаток во всем, что касалось боли и смерти, несколько раз подводил пленника к той грани, за которой было близко желанное освобождение, но всякий раз возвращал обратно, приводя в чувство или давая передохнуть. Удивительная штука, как сильно в нас стремление жить, отстраненно думал Патрик, и если бы можно было умом прекратить это сопротивление тела, перестать страдать по своей воле, отпустить душу… «Смотри!» — твердил Болтон, отдирая кусок кожи клещами. — «Это только кажется, что уже ничего