Белокурый. Король холмов - Илона Якимова

жилистый Рон вынул из ножен полуторный меч — щедрый подарок Патрика на прощанье — и так плашмя прижарил младшего дядю по ногам, что тот хромал с неделю, а старшего полчаса гонял по двору. Не зря, благослови его Бог, железный Джон дозволил голодранцу Хею брать уроки у герра Хаальса! После драки милорд Хаулетт нательным крестом и непорочностью Девы Марии поклялся выпустить кишки всякому, родственник он или нет, кто попытается его принудить к монашеской жизни. По-видимому, Рональд был очень убедителен в этот момент… Получив отпор, дядья зауважали его, но со всем уважением и выставили вон из дома, предложив прокорм добывать самому. С тех пор Рон жил в Совиной лощине, с десятком Хеев, ушедших из Йестера вместе с ним.

— Возьмите провожатого, — предложил Йестер, кому идея Босуэлла отправиться в путь самолично, а не послать гонца, казалась совершенно безумной. А после высказался еще более мрачно. — И ежели до ночи не успеете, возвращайтесь.

Звучало это дико, МакГиллан знал, что от Йестера до Совиной лощины — не больше десяти миль, однако когда Патрик, оставив дядю выпивать с Джоном Хеем, проблуждал в окрестных лесах более двух часов, он понял, что имел в виду старый шериф. Чужак не пройдет к Хаулеттам, покуда сами Хаулетты не захотят… Трясины и топи Ист-Лотиана расступились перед ним только тогда, когда граф всерьез собрался повернуть обратно, к сухому очагу. Внезапно внявшая сочным проклятиям на гэльском там, где не имело силы поминовение святых, Совиная лощина решила показаться гостю. Продравшись сквозь болотину, порядком устав, они вышли к легендарному, колдовскому месту.

Прямо скажем, граф Босуэлл ожидал увидеть нечто более волнующее, чем-то, что предстало взору. Обычный пилтауэр за барнекином, разве что старее обычного, несколько хижин вокруг, овечий загон, кузница, амбар — хозяйство немудрящее. Часовенка на опушке леса стояла без крыши, алтарь ее открыт всем ветрам, вокруг руины виднелись несколько могильных камней. От общей заброшенности веяло чем-то щемящим и отталкивающим одновременно. С первого взгляда Совиная лощина вид имела вымерший, нелюдимый, со второго — стал виден дымок, вырывающийся из труб главной башни. И даже голубятня, присмотрелся граф, была обитаема. Когда Хепберн с двумя дюжинами ребят приблизился к Хаулетт-тауэр, ворота барнекина были распахнуты, а внутри двора лорд Рональд самолично, без дублета, без рубахи, по пояс голый, свежевал только что забитую им овцу. Скользкие внутренности лоснились в горшке, Хей методично подрезал шкуру, отделяя ее от туши. Кровь была на земле и на его руках, блестящих по локоть. Он не прервал работу, даже когда во двор с грохотом ворвались первые конные Хепбернов. И только белая громада Раннего Снега заставила его поднять голову.

— А, это ты… здорово, ваша милость, — сказал он, ничуть не удивившись.

— Ты не стал аббатом, — улыбнулся граф.

— Я даже не стал монахом, Патрик… — Рональд отбросил нож, кинул слуге овечью шкуру, вытер руки и приказал:

— Овцу живо на вертел… и хлеба, сыра, эля… все, что есть — людям Босуэлла.

Поглядев на Патрика, он прибавил:

— Прости, не могу предложить большего.

— Сойдет, — сказал Белокурый, спешиваясь. — Но я не объедать тебя приехал, лорд Рональд Хаулетт Хей — есть дело.

Они разговаривали так, словно расстались вчера. Вот это Хепберну больше всего нравилось в Хее — полное отсутствие подобострастия. Хотя в том, как он говорил сейчас с Босуэллом, и панибратства не было тоже, было четко отмеренное расстояние.

— Дело? — Хей кинул на него внимательный взгляд. Он вовсе не изменился за эти несколько лет — поджарое изящное тело, темные волосы, мерцающие желтым глаза неясыти. — Чем могу служить, граф?

— Иди ко мне в капитаны, Рон. У тебя будет сколько захочешь людей и власти, пока я жив.

— А если я захочу слишком много власти, что тогда? — усмехнулся Хей. — Ты пришел к тому мальчишке, который воровал яблоки у твоего деда, Патрик, а меня-то ты совсем не знаешь.

— Я тебя знаю лучше многих, именно потому, что знаю того мальчишку. Ты ни разу не предал меня, а это как раз мне сейчас и нужно. И я никогда не попрекну тебя…

— Тем, что ты — третийБосуэлл, а я — нищий ведьмак?

— Да.

— Идет.

Рональда Хея свора Хермитейджа боялась чуть ли не больше, чем самого своего графа, избегая наделять его прозвищем, используя вместо того имя собственное — Хаулетт, Неясыть. Босуэлл был обаятелен, незлобив и отходчив, за исключением припадков фамильной ярости, которые, благослови Бог нашего лэрда, случались не столь уж часто. А вот блестяще образованный несостоявшийся священник Хаулетт Хей славился спокойной, холодной жестокостью. Лорд Рональд, о котором поговаривали, что он — человек-сова, обычно держался в стороне до расправы, и Патрик пускал его в дело, как последнее средство, или в тех случаях, когда требовалось фантастическое презрение к опасности. И крик неясыти, когда раздавался в рейде, неминуемо нес за собою смерть.

После дела Армстронгов Роберт Эллиот пару раз сходил с Белокурым на рейды в Нортумберленд, с ним было сотня-полторы Эллиотов, слушавшихся только своего хозяина, но, в целом, они показали себя прекрасно. Как-то, оказавшись в свалке возле графа, Роб отвел несколько ударов, каждый из которых мог стоить Патрику жизни. Даже если он поступал так из корысти, хмыкнул Болтон, это уж слишком замысловатое притворство. Роб выгодно отличался от многих своей выдержкой, изворотливостью, быстротой руки, точностью ножевого броска. Даже дядя, поначалу относившийся к нему скептически, под конец посоветовал Патрику взять Эллиота под свой штандарт. Белокурый долго размышлял, но потом решил, что дело прежде всего. А для дела Леди-Эллиот был полезен как нельзя более — и собственной персоной, и родственными связями. Патрик позвал его к себе, и тот, разумеется, согласился.

— Но учти, — предупредил его Босуэлл чуть нервозно, — никаких намеков, Роберт. Никаких твоих особых взглядов или ужимочек, не то я тебя убью, как только услышу первый смешок надо мной…

— Балда ты, граф, — бесцеремонно отозвался Леди-Эллиот, — не судил бы ты об остальных по себе. Я знаю, как мне держаться. Лучше сам ребят своих предупреди — режу без предупреждения, если что.

Но смеяться над младшим Эллиотом дураков не нашлось. Реакция у Робби была молниеносная, даже нож свой не пустил в дело ни разу, только зубы вышиб кой-кому за улыбку — и Роберта в разговоре стали обходить стороной, по кличке в глаза не осмеливались называть.