Белокурый. Король холмов - Илона Якимова

не чувствуешь, просто одуреваешь от боли так, что можешь сдохнуть — и не заметишь… Пригодится, если не на себе, так на ком еще». Самообладание Босуэлла сдало, только когда Катберт стал деловито вскрывать Додду брюхо, вытаскивая внутренности. Хорошо, что некому было это видеть, кроме Болтона и палача — молодой граф побелел, как полотно, на ногах удержался, но еле добрался до коридора… там его и вывернуло, в углу, до кишок, на трезвую голову, то есть, еще хуже, чем после резни Маршаллов.

— Да кончите его уже скорее! — прохрипел он, когда Болтон вышел из камеры проведать племянника, в дверь долетал звериный вой и отчетливый запах паленого мяса. — Хватит, развлеклись…

— Повесим на стене, — хладнокровно отвечал Патрик-старший, — чтобы люди видели твое правосудие.

— Мое⁈ — граф захохотал, вытирая лицо, таким странным смехом, что Болтон понял, у того обычная истерика. — Мое правосудие, дядя? Это вот ты сейчас моими руками его по свежему каленым прижигал⁈

— После присяги, — еще более спокойно отвечал лорд Болтон, — все в Долине делается твоим именем, Патрик. Неважно, кто из твоих людей приложит руку… и к этому тебе тоже нужно привыкнуть, ваша милость.

И снял флягу с пояса:

— Глотни-ка и перестань ржать… ну, пей, кому говорю!

Босуэлл приложился к виски, затих, помотал головой, чувствуя, как мутнеет сознание… и вернулся в камеру вслед за Болтоном.

34

Останки Додда, подвешенные на крючьях на западной стене Караульни, смердели довольно долго и служили пищей воронам, пока их не сбросили в помойную яму под Холмом Дамы. А в Хермитейдж тянулись уже люди с жалобами — на соседей, на сассенахов, на жалкий свой жребий. То, о чем он думал в Эдинбурге, собираясь сюда — закон и порядок, и забота лэрда о своих присных. Черная кожаная книга Джибберта Ноблса разваливалась от количества слезниц… каждую пятницу, как заведено было еще во времена его приорства в Сент-Эндрюсе, Патрик Хепберн Босуэлл, лэрд Лиддесдейл, вершил справедливый суд.

— Корову, мой лэрд, он у меня увел…

— Присяжные есть? Кто поручится за тебя?

— Мельник Робин Рой да старый Сим Эллиот.

— Добро. Они люди честные, я слыхал. Если к следующему воскресному дню не выплатит тебе Джон за корову по честной цене, получит десять плетей. Что дальше, мастер Ноблс?

— Старая Энни Кроу, милорд. Она совсем плоха умом, ее уже трижды находили в лесу далеко от дома, ее участок в полном запустении.

— Есть у нее родные?

— Женатый внучатый племянник, милорд, Эндрю Робсон.

— Эндрю Робсон, ты здесь? Подойди-ка. Ты получаешь землю и дом помянутой вдовы Кроу, ввиду ее недостачи по памяти и уму, в полное владение, и за то обязан перед Богом и людьми содержать ее в тепле, сытости и заботе до самой ее смерти. Ты дашь ей место у очага в ее доме, еду, какую ешь сам, и две перемены платья в год, а сверх того — что скажет твоя совесть. Если вдову Кроу еще раз найдут в зимнем лесу в беспамятстве, получишь пятнадцать плетей. Ноблс?

— Утопление младенца, милорд. Девица Тейт утверждает, что была в браке по обычаю с Джоком Рутерфордом, однако у нее нет свидетелей. Зато есть свидетели того, как она отнесла новорожденного к реке, опасаясь гнева родных.

— Джок Рутерфорд, был ли ты женат на Эуфимии Тейт? Давал ли ты клятву ей — у церковных врат или на паперти, в саду, на королевской дороге, на мельнице, под ясенем, в поле или в ином месте — что намерен взять ее женой хотя бы и по обряду? Отвечай истинно, ибо я не люблю обмана.

— Нет, ваша милость.

— Он лжет, ваша милость, лжет, и душа его черна, как те котлы в аду, где его сварят за наше невинное дитя!

— Молчи, женщина… ты получишь пятнадцать плетей и отправишься в монастырь кларетинок под то покаяние, какое даст тебе мать-аббатиса. Семья Тейт заплатит штраф в пользу приходских бедных Хауика ввиду того, что они предпочли погубить ребенка вместо того, чтобы иными средствами искать вспомоществования.Джок Рутерфорд, ты в течение года не имеешь права взять себе жену под страхом тюремного заключения и проведешь этот срок в посте и покаянии.

— Но, ваша милость, она же сама…

— Я все сказал. Пошел вон! Дядя, — с досадой обратился граф к Болтону, — доколе я буду решать им вопросы, которые подлежат ведению церковного суда?

— Покуда с Долины не снимут отлучения, — пожал плечами тот. — Но если ты настаиваешь…

— Настаиваю. Раздобудь мне хоть какого ни на есть не слишком щепетильного монаха — для исповедей и последних причастий… Ноблс?

— Дело о расторжении брака, ваша милость.

Белокурый вздохнул и спустил светлейший взор от балок большого холла на стоявших перед ним людей — бравую бабу-истицу и переминающегося с ноги на ногу малорослого, тщедушного человечка, на которого с видимой жалостью взирал Джибберт Ноблс.

— Что там у них еще?

— Она не желает жить с ним, ваша милость, ввиду его мужского бессилия.

— Женщина, это верно?

— Да, ваша милость. Я — в самом соку, хоть и вдова, а он, шорник, увлек меня рассказами о своей мощи, ан на деле-то…

— Назначь испытание, — подсказал племяннику Болтон.

— Что? — Патрик подавил смешок. — Добро! Женщина, твоего мужа испытают, дабы проверить твои слова.

Обвиняемый терзал шапку крупными руками мастерового, все больше гнулся к земле, глядя в пол, багровел, но не говорил ни слова. Из кухонь вызвали прачку, Элспет — с ее мягким шагом, пышной грудью и крепкой задницей она была мечтой каждого рейдера в Караульне, и мечта эта нередко исполнялась. Элспет усмехнулась ошеломленному ее красой шорнику, взяла его за руку, увела с собой. Еще два дела решил граф, прежде чем они показались в большом холле снова, и мужчина при Элспет выглядел еще более раздавленным и униженным, если это возможно. Прачка наклонилась к уху Белокурого, одновременно плотно притираясь бюстом к графскому плечу:

— Он холоден, как мертвый, ваша милость. У младенца встанет больше, чем у него. Я и трогала его, где нужно, и обнажила грудь, и растирала его штуку согретыми у очага руками… женщина права. Но бесстыдна — она вышла замуж, уже зная, что он не мужчина.

Белокурый кивнул девице, обратился к стоящей перед