Опасная красота - Джессинжер (Гайсингер) Джей Ти

Пистолет Коннора наверняка помогает ей сохранять спокойствие, но все же. Я знаю, как ей страшно. Будь моя воля, я бы затащил ее в ближайшую пустую комнату и обнимал, пока ей не станет легче… но я знаю, что от этого ей станет только хуже.

— Выше нос, брат, — бормочет Коннор, глядя, как я напряженно шагаю рядом с ним. — У нее моя пушка, а она тебя еще не пристрелила.

— Лучше бы пристрелила. Может, ей бы полегчало.

Он усмехается.

— Когда придет время, дай ей как следует отчитать тебя, а сам просто сиди и кивай. Не перебивай. Когда она закончит, согласись со всем, что она говорила, и скажи, что она прекрасна и что ты ее не заслуживаешь. Вот от этого ей станет легче.

— Ты так легко об этом говоришь.

— О, она вполне может пристрелить тебя и после этого. Тут никаких гарантий. Но во время спуска курка она точно будет чувствовать себя лучше.

— Спасибо за мудрый совет, — сухо отвечаю я.

Коннор хлопает меня по плечу.

— Обращайся, брат. В любое время.

Пока Табби ведет нас все глубже в недра «Метрикс Секьюрити», я пытаюсь взглянуть на все глазами Эвы, как будто я здесь впервые. Потолки высокие, освещение приглушенное, в помещении прохладно. Полированный бетонный пол отливает благородным блеском. Вдоль стены мерцающими рядами стоят черные компьютерные серверы. Мужчины с жесткими чертами лица в наушниках сидят за клавиатурами и смотрят на экраны видеокамер и телевизоров, которые светятся в десятках кабинок у восточной стены. Вдоль южной стены с военной точностью расставлены запирающиеся витрины с оружием и подсветкой. В целом это напоминает декорации из фильма «Миссия невыполнима» или «Идентификации Борна».

Мы сворачиваем несколько раз и оказываемся в кабинете Коннора, где у меня было собеседование. Как и сам Коннор, кабинет большой, внушительный и полностью обит черным.

Эвелина останавливается прямо у дверей, окидывая все быстрым, оценивающим взглядом. Она по-прежнему напряжена, выражение ее лица настороженное, но она заметно расслабляется, увидев, что в комнате никого нет.

Должно быть, она готовилась увидеть Димитрия за массивным черным дубовым столом Коннора.

— Не хочешь присесть? Обращаясь к Эве, Табби указывает рукой на одно из больших кресел перед столом Коннора.

— Я постою. — Она отходит на несколько шагов, прислоняется спиной к стене и встает рядом с открытой дверью.

Все еще начеку.

От того, что ей приходится через это проходит, у меня сжимается сердце.

— Назир, садись там. — Табби указывает на стул в углу напротив двери, дальше всего от Эвы. Затем она присаживается на край стола Коннора, а он опускается в капитанское кресло за столом и откидывается на спинку, сложив руки на животе.

Потом мы все просто смотрим на Эву и ждем.

Она облизывает губы. Делает вдох. Затем спрашивает: — Сколько Димитрий вам заплатил?

Все так же ужасна в светских беседах.

— Любопытно, почему это имеет значение, — мягко отвечает Коннор.

— Я хочу знать, сколько денег потребовалось, чтобы купить душу Назира, — огрызается она.

Когда Коннор видит, как я напрягся, он бросает на меня предупреждающий взгляд. Я заставляю себя расслабиться и откидываюсь на спинку стула, хотя все, чего мне хочется, — это вскочить и заорать.

— Позволь мне кое-что прояснить, чтобы мы все понимали друг друга, — говорит Коннор, снова переключая внимание на Эву. — Никто в этой комнате, кроме тебя, не знал, что Димитрий с тобой сделал. Мы бы в жизни не взялись за эту работу, если бы знали. Он сын моего давнего клиента…

— Вы знаете Виктора? — удивленно перебивает Эвелина.

— Да. Он нормальный человек. Понятия не имею, как его сын так опустился, но всякое бывает. — Коннор делает короткую паузу. — Похоже, ты тоже его знаешь.

Эва смотрит в пол. Ее голос звучит тихо.

— Мы виделись несколько раз. Он всегда был добр ко мне. Не думаю, что он знал…

— Я тоже считаю, что он не в курсе, — говорит Коннор, — но только из-за него мы взялись за эту работу для Димитрия. Виктор сказал, что у его сына проблема и ему нужна помощь. Не уверен, что он вообще знал, чего хочет Димитрий, но я позвонил. Димитрий сказал, что его жена снова сбежала…

— Жена? — Эвелина в ужасе вскидывает голову. — Мы не женаты!

— Теперь мы это знаем, — мягко произносит Табби.

Эва смотрит на меня. Я вижу, как она сопоставляет факты, и готовлюсь к тому, что пуля вот-вот пронзит мою грудь.

— Это Назир настоял на том, чтобы мы свернули операцию, — твердо говорит Коннор. Он тоже видит, что она вот-вот меня пристрелит. — Если бы он не позвонил мне и не сказал, что дело нечисто и нужно все проверить, ты бы сейчас не стояла здесь.

— Нет, я бы все еще была на Косумеле, и за мной бы шпионил человек, которому, как я думала, можно доверять.

— Если ты считаешь, что не можешь ему доверять, то ты не так умна, как я предполагала, — говорит Табби с той долей резкости в голосе, которой достаточно, чтобы заткнуть всех.

Женщины смотрят друг на друга. В комнате нарастает напряжение. Наконец Эва мрачно произносит: — Поставь себя на мое место. Я семь лет была в заложницах, меня избивал и насиловал ваш клиент.

Я издаю сдавленный крик ужаса, и Эва переводит на меня свой ледяной взгляд. А затем режет меня по живому.

— Да, насиловал. Или ты думал, я сама об этом умоляла?

— Милая… — хрипло говорю я.

Коннор резко обрывает: — Не надо, брат.

Эвелина снова переводит взгляд на Табби.

— Как я уже говорила. Моя жизнь была адом, но мне удалось — после многих попыток — наконец вырваться. Я начала новую жизнь. Устроилась на работу. Сняла квартиру. Я стала дышать полной грудью. Через несколько месяцев кошмары уже снились реже. Жизнь постепенно улучшалась, но я…

Она делает паузу, чтобы перевести дух.

— Я одинока. Моя мама умерла, я не могу ни с кем подружиться, потому что слишком сломлена, и у меня нет надежды на нормальные отношения с мужчиной. А потом появляется он. И Назир… такой, какой он есть. Я начинаю чувствовать себя счастливой. Чувствовать себя в безопасности. А потом узнаю, что все это ложь, потому что он работает на дьявола.

Эва не смотрит на меня. Наверное, оно и к лучшему. Если бы она повернулась в мою сторону, я знаю, что вскочил бы со стула и бросился прямиком к ней.

После минуты молчания Табби произносит: — Ладно, во-первых, ты не сломлена.