Как профукать праздник. Любовь в больничной палате - Екатерина Мордвинцева

— Сюда, — Инга подвела меня к столику. — Я принесла свечи. Для каждой.

Она достала из пакета три длинные тонкие свечи и поставила их на столик.

— Для Маши, для Жени, для Леры, — сказала она. — И одну для всех.

— И одну для всех, — повторила я.

Даша зажгла спичку и передала мне. Я поднесла огонь к фитилю первой свечи, и маленькое пламя вспыхнуло, осветив моё лицо.

— За Машу, — сказала я.

— За Машу, — повторили подруги.

Я зажгла вторую свечу.

— За Женю.

— За Женю.

Третью.

— За Леру.

— За Леру.

Четвёртую.

— За всех, кого мы любим и кого с нами нет.

Мы стояли в тишине, глядя на пламя. Четыре маленьких огонька дрожали, отбрасывая тени на стены, и мне казалось, что в этом дрожании есть что-то живое, что-то, что не даёт свечам погаснуть.

— Помните, как Маша чуть не утонула в походе? — вдруг сказала Инга.

Я повернулась к ней.

— Это когда мы в десятом классе ездили на сплав?

— Да, — Инга улыбнулась. — Она полезла в воду, хотя все кричали, что холодно. А потом её понесло течением. И она кричала: «Спасите!», а Женя прыгнула за ней и вытащила.

— Женя потом полдня откашливалась, — добавила Даша. — А Маша сказала: «Я же говорила, что я не умею плавать».

— Нет, она сказала: «Я же говорила, что вода холодная», — поправила Ольга.

Мы рассмеялись. Смех был тихим, но настоящим.

— А помните, как Лера разбила окно в школе? — спросила Даша. — Она тогда сказала, что это мяч, хотя мяч был в другой стороне. И все поверили.

— А учительница физкультуры сказала: «Лера, ты хоть бы придумала что-то правдоподобное», — добавила я.

— А Лера ответила: «А я и не придумываю, это был мяч», — закончила Инга.

Мы снова рассмеялись.

— А помните, как Женя влюбилась в того парня из параллельного класса? — спросила я. — И ходила за ним месяц, а он даже не замечал.

— А потом он заметил, и они встречались целый год, — сказала Ольга. — А потом он уехал, и она плакала неделю.

— А Маша сказала: «Не плачь, он не стоит твоих слёз», — добавила Даша. — И Женя перестала плакать.

— Маша всегда умела утешить, — сказала Инга тихо. — Всегда знала, что сказать.

Мы замолчали. Свечи горели ровно, и я смотрела на их пламя и думала о том, как много мы пережили вместе. Как много смеялись. Как много плакали. Как много значили друг для друга.

— Я скучаю, — сказала я, и голос мой дрогнул. — Я так скучаю.

— Я тоже, — сказала Инга.

— И я, — прошептала Даша.

— Я тоже, — сказала Ольга.

Мы стояли, держась за руки, и плакали. Тихо, не стесняясь, не скрывая. Потому что это были наши слёзы. Наша боль. Наша любовь.

— Они не вернутся, — сказала Инга. — Я знаю. Но я не хочу их хоронить. Не могу.

— И не надо, — сказала я. — Мы не будем их хоронить. Мы будем их помнить. И ждать. Даже если знаем, что они не вернутся.

— Как можно ждать, если знаешь, что не вернутся? — спросила Даша.

— Не знаю, — я покачала головой. — Но я буду ждать. Потому что пока я жду, они живы. Пока я помню, они живы. Пока я их люблю, они живы.

Мы стояли в тишине, глядя на свечи. Пламя успокоилось, стало ровным, и в этом ровном свете было что-то умиротворяющее.

— Мы справимся, — сказала Ольга. — Вместе.

— Вместе, — повторила я.

* * *

Когда мы вышли из часовни, было уже темно.

Подруги уехали, пообещав приехать завтра. Я осталась на крыльце, глядя на снег, который падал крупными хлопьями, укутывая землю белым покрывалом.

— Кристина.

Я обернулась.

Саша стоял в дверях, в тёмном свитере, без халата. Он смотрел на меня, и в его глазах было что-то такое, от чего у меня замерло сердце.

— Ты здесь? — спросила я. — Ты же сказал, что сегодня не дежуришь.

— Я приехал, — он подошёл ближе. — Хотел убедиться, что ты в порядке.

— Я в порядке, — я улыбнулась. — Мы зажгли свечи. Вспомнили их.

— Я видел, — он встал рядом. — Стоял в коридоре. Не хотел мешать.

— Ты не мешал бы, — я покачала головой. — Ты никогда не мешаешь.

Мы стояли рядом, глядя на снег. Он падал на плечи Саши, на мои волосы, таял и стекал каплями.

— Я не буду их хоронить, — сказала я. — Я буду их ждать. Но я перестану бояться жить, пока жду.

Он повернулся ко мне, и я увидела, как его глаза блестят в свете фонаря.

— Ты это серьёзно? — спросил он.

— Да, — я посмотрела на него. — Я не знаю, найдут их или нет. Не знаю, вернутся они или нет. Но я не могу больше сидеть и ждать. Я не могу перестать жить. Они бы не хотели этого.

Он взял меня за руку.

— Ты сильная, — сказал он. — Сильнее, чем думаешь.

— Я не сильная, — я покачала головой. — Я просто... я поняла, что жить — это не предательство. Жить — это значит помнить. Любить. Надеяться.

— Это так, — он сжал мою руку. — И я хочу быть рядом, когда ты будешь жить. Если ты позволишь.

Я посмотрела на него, и в его серых глазах я увидела то, что искала всю жизнь. Не жалость, не снисхождение, не желание спасти. Просто любовь. Чистую, настоящую, без условий.

— Позволю, — сказала я. — Я очень хочу, чтобы ты был рядом.

Он улыбнулся, и я улыбнулась в ответ.

Снег падал, укрывая нас белым покрывалом, и я чувствовала, как внутри меня что-то меняется. Не исчезает боль, нет. Не уходит страх. Но появляется что-то новое. Решимость. Смелость. Желание жить.

— Пойдём, — сказал Саша. — Холодно.

— Пойдём, — согласилась я.

Мы пошли в больницу, держась за руки, и я знала, что этот вечер — начало чего-то нового. Не конца, а начала. Не смерти, а жизни.

Я не буду их хоронить. Я буду их ждать. Но я перестану бояться жить, пока жду.

Это было моё обещание. Им. Себе. Ему.

Глава 13

Выписка назначена на десять утра.

Я проснулась в семь, хотя будильник не ставила. В палате было тихо, Марья Ивановна ещё спала, и только гирлянда на окне мигала разноцветными огоньками, напоминая о том, что праздники ещё не кончились. Я лежала, смотрела в потолок и чувствовала странное, щемящее чувство в груди. Не грусть. Не радость. Что-то среднее — предвкушение, смешанное со страхом.

Сегодня я выхожу отсюда. Сегодня я вернусь домой. В свою квартиру, в свою жизнь, которая остановилась в тот вечер, когда мы с Ольгой