Марипоса - Лекси Аксельсон

— Нет!

— Пожалуйста.

— Нет! Я уже потеряла твоего отца из-за той же работы, на которую ты подписываешься! — Она смотрит на меня с отвращением. — А теперь я должна волноваться и за тебя?

Я пытаюсь взять её за руку, но она отдергивает её, будто я — болезнь, а мои амбиции — ядовитая инфекция.

— Я только что вернулась домой после базовой подготовки. Пожалуйста, не поступай так со мной. Я искала тебя в толпе, мам, а тебя там не было!

Дочь моей матери хочет почтить память отца, но она не может смириться с этим.

— Мам!

— Почему бы тебе не осесть здесь, в нашем городе? Поступить в местный колледж? Сосредоточиться на отношениях с Адамом? Родить ему детей, стать его женой и сидеть дома? Присматривать за домом, пока он на работе? Зачем тебе нужна эта работа?

Я откидываю голову, словно получила от нее пощечину. Впрочем, разницы почти нет. Слезы застывают на ресницах, а плечи бессильно опускаются.

— Я хочу большего… — бормочу. Мое лицо мрачнеет, когда я перебираю в кармане жетоны отца. Если бы он был жив, он стал бы моим главным сторонником. Он бы убедил маму не драматизировать и объяснил, что со мной всё будет в порядке.

Встречаюсь с ней взглядом, но она не отступает. Я ищу призрак отца, надеясь, что он появится передо мной и скажет ей отпустить меня. Но когда мама продолжает смотреть на меня каменным взглядом, с поджатыми губами в гостиной рядом с нашей семейной фотографией, его нигде нет. Его нет, потому что он мертв. И годы спустя я все еще пытаюсь принять это.

— Я хочу делать нечто большее, — признаюсь. — Я хочу быть такой, как папа.

— Ты маленькая. — Она указывает на меня, словно долго сдерживала свои истинные чувства. — Ты низкая и хрупкая. Ты медлительнее. Ты не такая сильная, как мужчины. Ты. Моя. Маленькая. Девочка.

Я морщу нос.

— Но я еще и дочь своего отца, — возражаю. Поднимаю бровь и встречаю её напряженный взгляд. Её ноздри раздуваются, она раздраженно цокает языком.

Мама прекрасно понимает, о чем я говорю. Я поворачиваюсь к фотографии отца на стене. Он в форме. Снимок сделан во время одной из его командировок — в одной руке отец держит винтовку. Он был лучшим снайпером в мире, пока не появился некто по имени Дэйган Ганнибал, который побил его рекорд.

— Mija… por favor. Ты пострадаешь! В нашей семье никогда не было женщин в этой сфере! Это всегда было уделом мужчин!

— Я знаю! Я буду первой. Обещаю тебе, — заявляю я.

Она хмыкает.

— Хорошо. Допустим, у тебя получится, — она излагает этот сценарий, как будто это бред. — Что будет, когда ты попадешь на войну? — Мама выдыхает, словно сама мысль об этом невыносима. Ее темно-карие глаза сужаются, и по щеке скатывается слеза. — Я не могу потерять тебя! Ты — моя младшая, Вайолет. — Она подкрепляет свои аргументы взмахом рук.

— Мам... со мной все будет в порядке.

— Ты не можешь этого знать! И если с тобой что-то случится, я не хочу быть той, кто скажет: «Я же говорила!».

— Мама! — я отступаю, когда её слова пронзают мне сердце. — Тогда не будь! — Я подавляю всхлип, готовый вырваться из груди. Как она могла такое сказать?

Она продолжает отдаляться от меня. Отворачивается, обхватывает себя руками, словно пытается успокоиться — пальцы цепляются за черный кардиган. У нее очень несправедливое мировоззрение. Все должно быть по её правилам, либо никак.

— Пожалуйста, мам. Я всё равно это сделаю, с твоего одобрения или без. — Я выпускаю из руки жетоны отца в кармане. Тянусь к ней, чтобы обнять на прощание, но она отступает и отрицательно качает головой. Её пальцы сжимают чётки так сильно, что костяшки белеют.

Зрение заволакивает, пока слезы наконец не скатываются по щекам. Я быстро смахиваю их, не желая показывать ей слабость — в моей решимости нет ни трещины.

— Будешь писать мне письма? — тихо спрашиваю, шмыгая носом, не скрывая в голосе надежды. — У меня не будет телефона, но письма я смогу получать. Уверена, иногда можно будет и позвонить. Как только я приеду, я наберу тебя, и…

— Не утруждайся. Salte de mi casa (прим. пер. «Уходи из моего дома»). — Она не отрывает взгляд от портрета отца, указывая на входную дверь за моей спиной.

— Мам? — кричу я. Кладу руку на грудь, чувствуя острую боль от желания обнять её. Она не обнимала меня с тех пор, как он умер... со дня похорон.

Наконец наши взгляды встречаются, но в её глазах больше нет материнской теплоты — лишь темная обида. Она перебирает кончики своих вьющихся, тронутых сединой волос, словно пытаясь удержаться от слов, о которых может пожалеть.

Я не узнаю эту сторону своей матери.

Она разговаривает со мной, как с чужой, в доме, где растила меня двадцать лет. Я оглядываюсь на кремовые стены, мебель, телевизор, перед которым смотрела ужастики, а она кричала, чтобы я переключила на её любимый сериал.

Я смотрю на кухню, где помогала маме печь флан каждые пару месяцев, когда она нервничала, или по особым случаям.

Потом мой взгляд падает на крестик, лежащий у меня на груди.

Я открываю рот, пытаясь унять дрожь в губах, чтобы попрощаться с ней в последний раз.

— Не делай этого. Ты мне нужна. Ты всегда будешь мне нужна, потому что я твоя дочь. Ты — единственная семья, что у меня осталась. Пожалуйста, мама…

— No entiendes? (прим. пер. «Ты не поняла?») Я отрекаюсь от тебя. Ты больше не Айла. Ты мне не дочь.

В комнате повисает гробовая тишина, пока до меня медленно доходит смысл её слов.

— Потому что я иду в армию?

— Да!

Я словно теряю опору, осознавая её решение. Она отрекается от собственной дочери. За то, что я хочу почтить память отца. Я искренне верю, что он гордился бы мной. Я не откажусь от своего решения ради кого бы то ни было.

Все эмоции и стресс, накопленные за время тренировок и вербовки, прорываются сквозь трещины в щите, что я выстроила. Я научилась оставаться сильной и справляться со всем, что преподносит жизнь, с тех пор как умер папа — ведь мужчины в доме не стало, и мне пришлось взять на себя эту роль. Я была опорой для матери в те дни, когда горе становилось для неё невыносимым.

Мама винит меня в его смерти. Она никогда не произносила этого