Падшие Боги - Рэйчел Ван Дайкен

Рей

Когда мы останавливаемся перед школой, отец не тянется к ручке. Он как всегда ждет, пока Роуэн откроет ему дверь. Шофер. Охранник. Питомец. Какую бы роль ему ни отвели сегодня.

Я поправляю свое длинное черное пальто и надеваю черные солнцезащитные очки Celine, будто они единственная броня, которая мне нужна, чтобы войти в лагерь врага.

Знаменитая семья Эриксонов оставила свой след по всему кампусу. У них даже есть семейная скульптура перед студенческим центром, изображенная на брошюре, которая пришла вместе с моим письмом о зачислении. Основатель, Сигурд, обнимающий обоих своих внуков, Арика и Рива, которые с обожанием смотрят на лучезарную улыбку своего деда.

С младшим братом, Ривом, я встречалась несколько раз за эти годы на разных светских мероприятиях. Достаточно раз, чтобы понять, что я лучше прыгну с обрыва, чем буду притворяться, будто мы можем быть друзьями.

А вот его старший брат, Арик, не утруждал себя притворством.

Он редко говорил, если его не заставляли, а если и говорил, то это было лишь ворчание или резкий взгляд, призванный разбить на кусочки всю твою уверенность в себе.

За исключением того единственного раза.

Момента, который я давно убедила себя не считать. Сбой. Слабость. То, чего я не могла себе позволить тогда и уж точно не могу позволить сейчас.

Они противоположности. Рив говорит, пока ты не начнешь умолять его заткнуться. А Арика будто даже не существует в комнате, пока ты не понимаешь, что не можешь перестать гадать, каким будет его голос, произносящий твое имя.

И еще у него болезненно красивое лицо.

Линия челюсти словно высечена из гранита. Темные волнистые волосы, такие, какие стилисты пытаются воссоздать для рекламы одеколонов. Только у него они просто падают на лоб, без каких-либо усилий, и выглядят небрежно и дорого.

— Слушай меня внимательно, Рей, — отец не повышает голос. — Найди молот или не возвращайся.

— Я поняла, — говорю я, кивая. Я готова сказать что угодно, чтобы поскорее закончить это прощание.

Он потратил всю ночь, вбивая мне в голову план:

Найди молот.

Убей любого, кто встанет на пути.

Принеси его домой.

Он заставил это звучать до болезненного просто. И, возможно, так оно и будет, потому что я выросла, точно зная, кто мы такие.

А Эриксоны нет.

Они инстинктивно цеплялись за власть, десятилетиями кружили вокруг моей семьи, так и не поняв почему. Насколько они знали, все дело было в бизнесе, территориальных конфликтах, унаследованном богатстве, разорванных союзах.

Но правда была древнее. Окровавленнее. Божественнее.

Последним действием Одина в конце войны между Богами и Великанами было не завоевание. Это было стирание.

Он стер им воспоминания.

Всем.

Кроме себя, разумеется.

И нескольких, которым нужно было помнить.

Роуэн.

Лауфей.

Или тех, кто, как я, был удостоен этого знания самим Одином.

Для нас правда — это поводок.

Один никогда не дает нам забыть, кто мы такие, он просто дразнит нас свободой, как обещанием, которое никогда не собирается выполнять.

— Если ты этого не сделаешь, пострадаешь не только ты, — он протягивает руку и поправляет ремешок синего рюкзака, который дал мне этим утром и который лежит между нами на сиденье. — Здесь все, что тебе потребуется. Внимательно изучи информацию и запомни, кто пострадает, если ты не справишься.

Горло сжимается, и все, что я могу сделать — просто кивнуть.

Если Арик встанет у меня на пути, он даже не поймет, как ему между ребер войдет нож, пока не станет слишком поздно. Пока я не заберу у него все.

Я сделаю это, потому что мой отец прав. Он всегда прав, когда речь идет о мире и наших врагах в нем.

Может, в глубине души я не так сильно отличаюсь от человека, что породил меня — безжалостная, готовая на все, чтобы получить желаемое.

На мгновение стыд сжимает мне горло, а за ним, как всегда, следует сожаление, но я смогу это сделать.

Я должна.

Я сжимаю записку Лауфей в руке до тех пор, пока не начинают ныть пальцы, а затем убираю ее обратно в карман. Сейчас не время расклеиваться. Я снова и снова повторяю себе, что у меня есть задача, и я должна сосредоточиться только на ней. Потому что отступать уже нельзя.

Как по команде, Роуэн открывает дверь машины.

— Хорошая девочка, — повторяет отец и выходит из машины.

Я беру рюкзак, но Роуэн уже рядом, открывает мою дверь и выхватывает рюкзак из руки так, словно тот ничего не весит. Его взгляд встречается с моим всего на долю секунды, но этого достаточно. Достаточно, чтобы увидеть смирение. Стыд. Тихое поражение, которое не кричит, оно просто сидит в груди и гниет.

Я все равно улыбаюсь ему. Лживой улыбкой. Все нормально. Все замечательно.

Отец как-то сказал мне, что семья Роуэна служит нашей уже несколько поколений, будто это делает ее благородной. Будто унаследованные цепи — это какое-то наследие. Тогда мы гуляли по пляжу, волны бились о берег, и я спросила, как долго продлится их наказание.

Он наклонился, зачерпнул горсть песка и сказал:

— Когда это исчезнет.

— Из твоей руки? — спросила я.

— Из мира.

И на этом все. Пожизненный приговор без права на апелляцию. Верность, высеченная на кости.

Он отряхнул ладонь о брюки и ушел, резкими, намеренными движениями вонзая свою трость в мокрый песок при каждом шаге, будто хотел, чтобы пляж это запомнил.

И на этом все. Разговор закончился.

В тот момент я поняла, что, то же самое ждет и меня, и Лауфей, и всех из круга моего отца. Мы никогда не освободимся от него, пока он сам не решит нас освободить.

А Роуэн? Он просто принимает это как свою судьбу, потому что считает, что потерпел неудачу, и у него есть шрамы, доказывающие это.

По историям, которые мне рассказывали с детства, я знала, что так было не всегда. Когда все пошло не так? Когда все стало сводиться к тому, у кого больше власти? Больше богатств? Когда наш мир стал таким прогнившим? Я никогда не спрашивала.

Я думаю, что больше не боюсь ответа. Не совсем. Сейчас меня пугает осознание того, что это не имеет значения. Не после всего, что произошло. Правда никого не спасет. И уж точно не меня.

Роуэн уже стоит у открытого багажника и ждет. Я иду к нему, шаги слишком ровные, дыхание слишком спокойное.

Другие машины начинают подъезжать к парковке. Некоторые родители со слезами на щеках, другие возятся с багажом и вяло обнимают