Единственный - Эли Хейзелвуд

— При том, что знать всё — цель всей твоей жизни, — хмурится Марция. — Погоди, разве Великие Дома обычно не рассылают пафосные уведомления?

Он кивает.

— Но не в этот раз. Ларсены держат новость об этом союзе под замком. Я бы никогда не узнал, если бы двое слуг Ларсенов не обдолбались улиточным ядом вместе с одним из моих осведомителей.

— Если она дочь Кузнецова, то она простолюдинка, — замечает Бастиан. — Может, они стесняются её статуса.

Ивар качает головой: — Её мать была благородной. Бета из Дома Келлен.

— Точно, — говорит Марция. — Я слышала, что её брак с Кузнецовым был скандалом, потому что она должна была выйти за кого-то из Дома Дюран. Она ведь давно умерла?

Ивар кивает: — Почти двадцать лет назад, оставив мужа одного заботиться о младенце, которая, в отличие от своих родителей-бет, в итоге инициировалась как омега.

Марция горько усмехается: — Вот и ответ. Если Леннарт Ларсен, бета, собирается сойтись с девчонкой Кузнецова, омегой... они не захотят, чтобы об этом знали.

В её тоне не предвзятость, а прагматизм: учитывая редкость омег, потеря одной в пользу беты взбесит каждого неженатого альфу, а уж если омега благородного происхождения — тем более. Не говоря уже о том, что для Великих Домов любое отступление от протокола — альфы с омегами, беты с бетами — редко считается приемлемым.

— Ладно, — говорю я. — Ларсены становятся лучше и избавляются от предрассудков. Я всё равно не собираюсь дарить им свадебный подарок.

— Я бы не был так уверен, — произносит Ивар. — Девушка — омега, но она «холодная».

Повисает тяжелая тишина. Потому что «холодные» омеги считаются трагедией. У них обычно есть все физические признаки омег, но они так и не могут до конца инициироваться. «Детали на месте, но механизм неисправен», — как-то жестоко выразился кто-то.

Лично я всегда считал бредом то, как в обществе жалеют холодных омег. Уверен, их состояние не мешает им жить полноценной жизнью. Но для дворян, которые видят в омегах лишь инкубаторы, они — не более чем дефект. Поэтому я и говорю: — Быть не может, чтобы лорд Ларсен позволил сыну сойтись с ней.

— Не позволил бы, будь Леннарт наследником, — соглашается Ивар. — Но Леннарт — младший, да еще и бета. Это брак по любви. Они выросли вместе. Ровесники. Лучшие друзья. К чести Леннарта, он не бездельник: работает лекарем, как и его будущая пара.

Вся симпатия, которую я мог бы испытать к этой омеге, испаряется, когда я вспоминаю её выходку после смерти отца.

— Рад за них. Очевидно, девчонка и этот щенок Ларсенов стоят друг друга. Можем мы, пожалуйста, вернуться к вопросу о том, как я отрублю головы всему их Дому...?

Я осекаюсь. Потому что Бастиан, мой обычно суровый и лишенный чувства юмора сенешаль, смеется. Смеется и смеется. Это странное, пугающее зрелище, особенно в комнате, залитой кровью.

— Что с тобой, блять, не так? — спрашиваю я.

— О, ничего. Я просто понял, к чему клонит Ивар.

Мы с Марцией обмениваемся озадаченными взглядами. Очевидно, мы не поспеваем за ходом мыслей этих интриганов-омег.

— Просветишь и нас? — спрашивает она так же раздраженно, как и я.

— Есть закон. Архаичный, редко применяемый закон. Он родом из далекого прошлого, но это не важно, — говорит Ивар. — Тебе это не понравится, Габриэль. — Пауза. — Но ты всё равно согласишься.

Я вскидываю бровь.

— Это еще почему?

Он наклоняется вперед с усмешкой. Его клыки хищно блестят.

— Потому что это способ избавиться от лорда Ларсена раз и навсегда.

ГЛАВА 2. Целитель

София

Трудно поверить, что Земля не всегда была такой. И всё же, если те немногие записи, что уцелели после Великих катастроф, не врут напропалую, сейчас — худшее время, чтобы родиться человеком. А вот рыбам живется просто отлично.

Говорят, когда-то давно, тысячи лет назад, приливы предсказывали с идеальной точностью на годы вперед. Даже в самых экстремальных условиях вода не поднималась выше пятидесяти футов. Жилища — деревни, городки, мегаполисы — строились там, куда океан никогда не доберется, а сухая почва считалась чем-то само собой разумеющимся. Постоянная величина. Твердая почва под ногами.

Теперь всё кругом зыбкое, скользкое, вечно меняющееся.

Моя мать умерла слишком рано, я даже не успела её запомнить, но она любила историю. Она оставила после себя несколько голограмм, аккуратно уложенных в металлическую шкатулку с гербом Дома Келлен. На этих записях я видела столько растений, сколько не под силу вообразить самому смелому фантазеру. Многие из них вымерли, потому что не выносили соленой воды. И это были не просто мангры, морские травы, солеросы или солончаки. И не леса, состоящие сплошь из ламинарии, и не каменные стены, покрытые скользкими, склизкими водорослями и впившимися в них ракушками.

Столетия назад деревья стояли гордо и высоко, дотягиваясь до самого неба. Им не нужно было извиваться и прижиматься к земле, чтобы их не унесло следующим течением. И ритм их жизни — ритм жизни каждого — измерялся не приливами, а солнечным светом.

Я знаю, что технически ничего не изменилось. Я начитанна, а мой отец был человеком науки: я знаю, что солнце каждое утро встает на востоке и садится на западе, что в сутках двадцать четыре часа, и что календари, часы и искусственное освещение изо всех сил стараются придерживаться этого распорядка. И всё же концепция «дня» всегда казалась мне бессмысленной. В конце концов, свет плохо проходит сквозь толщу воды и почти не доходит до нас, когда мы погружены в океан. Именно приливы всегда диктуют мне, когда спать, когда работать и какое у меня будет настроение.

Прилив — это заточение в тесных помещениях с переработанным, перефильтрованным и пересушенным воздухом. Отлив — это драгоценное приключение, запах соленого ветра, неповторимое сочетание прохладного бриза и солнечных лучей на коже.

Отливы — прекрасное время, но они никогда не длятся долго.

В прошлом веке инженеры пытались использовать древние технологии, чтобы продлить их: строили дамбы, субмарины, всевозможные суда. Но после таяния ледников и усиления циклонов, после разграбления морского дна и смещения тектонических плит океан стал другим. Течения теперь слишком сильны и непредсказуемы. Единственная надежда на спасение, когда вода поднимается, — отступить в крепость и молить Всеотца, чтобы система герметизации не подвела.

Согласно хроникам, человечество когда-то пыталось понять и изменить окружающий мир. Люди с любопытством смотрели на свое место во Вселенной, искали способы стать лучше как вид, стремились путешествовать и исследовать новые миры.

Сейчас было бы