Последняя царица. Начало - Ива Лебедева

— Понятно, — кивнула женщина в теле ребенка. — Даже сбивать не будем, пусть организм борется. Через пару дней встану.

И они углубились в обсуждение самых первых шагов на ниве попаданства.

— Может, и к лучшему, что ты читал другие статьи, — неспешно рассуждала Елена. — Наверняка зацепился за то, что мне и в голову не пришло бы изучить. Уж не знаю, как тебе, а мне повезло с таким помощником. Что здесь девке невместно и не позволят, на то у меня будешь ты. Если захочешь, конечно.

— Куда ж я денусь с подводной лодки? Тут даже в форточку и то не выскочить, — усмехнулся Андрей-Авраам. — Я в бытовуху и мемуары не вчитывался, а вот по военному профилю было интересно. Многое помню.

— Записал бы, пока в памяти свежо. — Прасковья завозилась на перине, подыскивая удобное положение. — Наверняка вас уже грамоте учат, тетрадки и карандаши найдутся. Конечно, история может пойти иначе, но Лопухиных это не спасет, если мы будем сидеть сложа руки.

Она откинулась на подушку и задумчиво рассудила:

— Первые дни предлагаю только наблюдать и внедряться в местное общество.

— Да я тут уже вовсю внедряюсь, вот розгами от бати этого тела огреб, по затылку от Васьки получил...

— С жертвами у тебя внедрение, — ухмыльнулась она. — А кто это — Васька? Я поняла, что мальчишка этот, но…

— Вот тут странности, понимаешь. — Андрей-Авраам снова непроизвольно потянулся чесать нос, но прервался на полужесте и вздохнул, убирая руку за спину. — Это наш двоюродный братец. Василий Петрович Лопухин, сын Петра Большого. Коего в оригинальной истории не помню, но, может, и был такой.

— Ничего себе, — растерянно ахнула Елена. — Это что же получается?..

— Получается, это не совсем наша история, — покачал головой ее друг. — Хотя и очень похожая. Буквально до последней мелочи, насколько я успел разузнать. Если не считать лишнего Васьки.

— Дела… Ладно, в любом случае надо осваиваться. Я тебе ничем помочь не могу. Вся мужская половина на тебе: отец, Василий. Дядья, опять же..

— Дядья? — перебил Андрей.

— Да. Если они тут есть, конечно. Брат отца — Василий Абрамович, окольничий. Влиятельный в нынешние времена человек. И Петр Меньшой— военный, в нашем доме, по воспоминаниям современников, бывал редко, но вдруг повезет. Опять же Васька — сын Петра Большого, его отца в расчет надо принять. — Она говорила быстро, словно боялась забыть. — А я разберусь с женской половиной. Но главное...

Елена отпила того малинового отвара, что принесла мамушка, и продолжила:

— Главное — выстроить систему отношений. Начинать, например, с Василия. Раз уж он старший сын — наверняка любимец отца. Что, угадала? Интуицию не пропьешь. А ты у нас не зря последние годы в психологию ударился — запросто развернешь пацана так, чтобы он не видел в тебе соперника, не ревновал отца к тебе. Станешь в лопухинском клане не только братом, но и лучшим другом. Тем, кому и старшие станут доверять больше, чем себе. Ну и тятеньку можно бы начать приручать. Очень пригодится на будущее.

— Вот она, доля попаданская, — вздохнул Андрей. — Ладно, будем внедряться. А ты пока побудь примерной боярышней, выздоравливай и в тереме оглядись. Через недельку сверим анамнез.

Глава 3

Кузнечик:

— Кузя! Ку-зя! Вставать пора!

Вообще-то, он выспался. Но не вставать же, пока не назовут Кузенькой.

— Кузенька, тебя тетя Настя ждет.

Вот, теперь можно отверзнуть очи. Прочихать ноздри от соломенной пыли, скинуть теплое одеяло. Заодно вспомнить, что два месяца назад его поднимали не «Кузенькой». И даже не «Кузей», а кнутом.

Все-таки он чего-то добился в этом непривычном мире.

А началось все в тот проклятый день…

Нет, видимо, не тогда. Чуть раньше, когда Слава обиделся на Андрея Федоровича и решил проучить старого хрыча, которого даже юные стажеры бумером не называли — уж совсем древнее поколение, без клички.

Федорыч, конечно, уникум. Если бы Вячеслав Николаевич Кузяев был психиатром, а не терапевтом общей практики, написал бы на основе его случая диссертацию «Локализованная шизофрения». Или «Половинчатый маразм». То есть человек, несмотря на старость, вполне в своем уме, но иногда выдает такое, что усомнишься в адекватности.

Федорыч — профессионал-перестарок, тут спорить нечего. Недаром, хоть он четверть века на пенсии, в больнице у него свой кабинет. Взгляд — диагноз, а любые анализы-УЗИ — только уточнения. За это его и терпели. Даже Вячеслав Николаевич.

При этом гипертрофированная честность как форма шизофренического маразма. Человек и в советское время, и после жил на одну зарплату. Ладно, у каждого своя придурь, другим-то зачем мешать? Например, товарищу Кузяеву лично.

Вроде бы Слава научился с ним не сталкиваться, так что были они друг для друга безвредны.

Потому-то особо неприятно было с разбега втыкаться в этот маразм. Даже в мелочах.

Зашел Вячеслав Николаевич к нему в кабинет с обычной задачей завхоза — проверить батареи, не пора ли менять? Пригляделся — стол в исторических книгах. И все про царя Петра и его время. Открыл одну: «Правда и мифы». Маленькая главка: «За стоимость веревки».

Не успел вчитаться, как за спиной послышались деликатные шаги.

— Вячеслав Николаевич, читаете про петровский указ «Повесить вора, если украдет на столько, сколько стоит веревка»? Вообще-то, конечно, миф, но, знаете ли, может, и был смысл…

И сказал это старый хрыч с такой интонацией, что Слава дернулся, захлопнул толстую книгу и слегка прищемил палец.

Мгновенно перевел себя в боевое состояние. И выдал коронное обращение, с чуть-чуть презрительной интонацией:

— Дорогой кузнечик-человечек, уважаемый Андрей Федорович, вы что, решили эмигрировать во времена Петра Первого? Сами знаете, какая там была медицина.

И взглядом одарил, будто папаша ребенка, ползающего по полу с машинками.

— Жаль, невозможно, — вздохнул древний зануда. — С гигиеной, диагностикой и терапией были проблемы. Зато некоторых вещей не терпели.

Слава в тот раз, как всегда, решил оставить за собеседником последнее слово, а за собой — решающий поступок.

«Кузнечик-человечек» у него со школы. В первом классе, когда дети представлялись, сказал: «Слава Кузяев», но с запинкой. Стали дразнить Кузей. А