Измена. Любовь, которой не было - Ася Исай

Луч фонарика неожиданно бьёт мне в лицо, слепит, и я щурюсь, поднимая руку, чтобы прикрыть глаза.

— Я егерь, — бросает коротко, будто это всё объясняет. Голос его басит, будто он много молчит и редко говорит вслух. — А ты кто такая и какого хрена шляешься по лесу ночью? Родители где?

— Вообще-то, я взрослая! — возмущаюсь. Еще бы ногой топнула, да сил нет. Откуда только храбрость появилась… — Мелковата для взрослой. Туристка?

Сижу на земле, обхватив колени руками. И вдруг всё накатывает разом. Усталость этого дня, предательство, которое всё ещё ноет под рёбрами, одиночество в домике...

Я просто начинаю реветь. Слёзы льются горячо, обжигая щёки, нос закладывает, и я всхлипываю, не в силах остановиться. Плечи трясутся, дыхание сбивается в короткие, прерывистые всхлипы, и вкус соли на губах смешивается с горечью во рту. Я плачу некрасиво, громко, как ребёнок, которого обидели по-настоящему.

Этот бугай, который так и не представился, бормочет что-то вроде «за что мне это», тихо, себе под нос, но я слышу каждое слово.

Он подхватывает меня на руки одним движением. Будто я ничего не вешу. Я визжу от неожиданности, голос срывается высоко, и тело моё напрягается: руки инстинктивно обхватывают его шею, пальцы цепляются за грубую ткань куртки. Он тёплый, твёрдый, и я чувствую под ладонями мышцы его плеч. Они напряжены, но держат меня уверенно. Запах от него — лес, дым, лёгкая соль пота — обволакивает меня, и на миг я замираю, прижимаясь щекой к его груди.

— Не ори, — рявкает он, и голос его гремит прямо у моего уха, низко, властно. — Всё зверьё мне в лесу перепугаешь.

Я замолкаю мгновенно, только всхлипы продолжают прорываться. Он несёт меня через лес.

Он такой высокий, что когда мы входим в домик, ему приходится нагибаться, чтобы не биться головой о балку потолка. Дверь скрипит, и внутри пахнет сырым деревом, остывшей печью и пылью.

Он ставит меня на ноги у стола, но я всё ещё реву, не могу остановиться. Слёзы текут по щекам, капают на свитер, и я обхватываю себя руками, чувствуя, как тело дрожит от холода и от всего этого.

Он осматривает остывшую печь, закатывает глаза и уходит, не сказав ни слова.

Возвращается он быстро, с охапкой дров. Бурчит: «Городские…». Но потом видит мои заплаканные глаза — красные, опухшие, с размытым взглядом — и что-то в его лице меняется.

Он снова уходит, молча. Вскоре возвращается и оставляет на столе тарелку со стопкой блинов и банку меда. Он ставит греться чайник на печь.

Вытирая лицо рукавом, и чувствую, как слёзы наконец-то утихают, оставляя после себя лёгкую пульсацию в висках и тяжесть в груди. Я смотрю на него и спрашиваю, уже не боясь показаться глупой. Куда уж хуже…

— А как мне здесь… умыться?

Он вздыхает, приносит ещё одно ведро ледяной воды из колодца. Хочу возмутиться, но он ставит его греться рядом с чайником.

Присаживается передо мной на корточки. Прямо у моих ног, и всё равно остаётся огромным. Его колени почти касаются моих, голова на уровне моего лица, и я вижу его глаза вблизи.

Радужка делится пополам — одна половина ярко-голубая, как чистое апрельское небо, вторая — медовая, с золотистыми крапинками, как осенние листья. Часто моргаю, не в силах отвести взгляд. Скулы резкие, брови густые, шрам на виске едва заметный.

— Ехала бы ты к себе в город, туристка, — говорит, глядя мне прямо в глаза. — Впечатлений уже на полжизни хапанула.

Он сидит передо мной, огромный и почему-то… заботливый, несмотря на всю эту ворчливость.

В груди что-то щёлкает. Боль от Димы, усталость, страх — всё это вдруг отходит на второй план. Сердце стучит ровно, глубоко. И я понимаю, что теперь точно никуда отсюда не уеду. Ни сегодня, ни завтра.

Я останусь. Потому что здесь я жива. По-настоящему.

А еще мне почему-то очень нужно доказать этому медведю, что я прекрасно со всем справлюсь.

Глава 5

Открываю глаза и вздрагиваю. Над головой не привычный белый потолок городской квартиры, а потемневшие деревянные балки, потемневшие от времени, и паутиной в углах. Резко сажусь, прижимая ладонь к груди, и ткань старого покрывала скользит по коже. Колючая шерсть с запахом пыли и сухих трав. Комната плывёт в утреннем свете, который пробивается сквозь тонкие занавески. Воздух прохладный, с сыростью ночной росы.

Где я? На миг накатывает паника. Она своими холодными и липкими пальцами сжимает горло.

Воспоминания о прошедших сутках накатывают бодрящей волной. Чувствую, как жжет кровавая рана в груди, но, к моему удивлению, сердцебиение выравнивается.

Я в деревне. И это мой выбор.

Желудок напоминает о себе тихим урчанием. Есть не хочется, но телу явно было недостаточно вчерашнего перекуса в виде блинов.

Делаю себе чай с медом, но все равно не то. Замечаю на запястьях три отметины синяков. В мыслях всплывает вчерашний медведь. Огромный мужик с разноцветными глазами. Злость вспыхивает мгновенно. Щёки горят, пальцы сжимают край стола до боли.

— Да он контуженый просто! — со злостью отодвигаю от себя кружку.

Надеваю куртку и выхожу на улицу. Утро свежее, небо бледно-голубое. Птицы сплетничают на ветках, начиная новый день. Лепестки вишни и яблонь кружат в воздухе, мягко ложатся под ноги. Настоящая метель кружится в воздухе.

Иду к станции пешком. Тропинка хрустит гравием, ветер треплет волосы, солнце греет плечи. Через сорок минут я уже в магазине. Колокольчик звенит. Пахнет свежим хлебом и копчёностями.

Беру всё необходимое: тёплый хлеб, молоко, яйца, крупу, масло, сыр, яблоки. Замечаю в углу резиновые сапоги, высокие, чёрные. Беру и их, потому что мои кеды не приспособлены к местному рельефу. Продавщица странно на меня косится, но ничего не говорит. Расплачиваюсь и выхожу. На на полпути домой меня окликают.

— Доброе утро, милая! — голос тёплый, с деревенской протяжностью. Бабушка в платке и старом ватнике стоит у калитки. Лицо в морщинках, глаза живые. — Новенькая в домике у леса? Я вчера видела, как ты шла.

Я останавливаюсь, ставлю сумки на землю.

— Доброе утро. Да, я вчера приехала. Арендовала домик на пару недель.

— Ох, хорошо. А то пустовал давно. Как устроилась? Не холодно ночью было? — Нормально, — я улыбаюсь. — Только вчера… Те очень гостеприимная у вас деревня в общем.

Бабушка приподнимает бровь.

— Это как?

Я рассказываю. Про зачарованный лес, про то, как меня сбили с ног, как огромный мужик заломал руки за спину, бурчал про браконьеров и потом нёс на руках до