Король моей школы - Лисса Джонс

— Хорошо. — Ирина Константиновна садится за преподавательский стол. — Со следующей недели начну вызывать тебя к доске.

— А пока вспомни русский, — веселый голос Максима Разумовского звучит громче, чем голос математички.

— Вот ты сейчас и вспомнишь. К доске, Максим. И, будь добр, в следующий раз заправляй рубашку в брюки. На кого ты похож?

Макс игнорирует замечание о своем помятом внешнем виде: Ирина Константиновна полжизни ему их делает. Нарочно задевает мой рюкзак, заговорщицки улыбается и подмигивает.

— Выручай, а? В Китае же типа один за всех и все за одного?

— Максим!

— Простите-простите, — Разумовский вскидывает руки, превосходно считывая признаки ее меняющегося в худшую сторону настроения. — Соскучился по лучшей подружке. Может, мы на пару с ней ответим? Знаете, я просто обожаю парные проекты и все такое.

Я слушаю кривые объяснения Максима в пол-уха. Раньше Фил был тем, кто шутит, нарывается, выходит к доске и забалтывает учителей. Но теперь его не слышно.

Мне же лучше.

Максим наконец-то соображает, как вычислить радиус шара, если известна высота цилиндра. Снова тишина и его бубнеж. Снова неприятное ощущение, только теперь в затылке. Это не жжение, это что-то странное.

Сзади раздаётся тихий щелчок. Аккуратно оборачиваюсь, оглядываю опущенные головы и натыкаюсь на сидящего прямо ученика.

Фил развалился за последней партой. Ручка лежит на столе, словно он и не думает записывать решение.

Наши взгляды снова сталкиваются, как в коридоре. Его темно-карие глаза полыхают. В них нет привычной насмешки. Только обжигающий лед ненависти, уколы которого осязаю на своей коже.

Что ты так смотришь?

Когда я почти готова отвернуться, губы Фила трогает кривая ухмылка. Будто это он меня застукал на подглядывании, а не наоборот. Или будто он увидел что-то такое, что я сама в себе не замечаю.

Может, что-то не так с волосами? Линзами? Тушью?

Черт. Я снова в себе сомневаюсь Просто потому, что он криво посмотрел.

«Иди ты, знаешь, куда?» — мысленно бросаю и резко отворачиваюсь, но в груди рождается предательский холодок. Потому что эта тишина теперь кажется пострашнее издевок. Потому что я уверена: с ним что-то не так.

Глава 4. По-настоящему новенькая в 11«А»

Аврора

После первого урока у нас есть десять минут. Хватает, чтобы перейти из кабинета в кабинет, проверить, не забыл ли словарь, и мысленно подготовиться к сдвоенному китайскому.

В «Альме» классы маленькие, по десять-двенадцать человек, чтобы учителя могли уделять внимание каждому.

В моем 11 «А» классический для гимназии гуманитарный профиль с упором на языки, обществознание, факультативную экономику. Нас готовят для обучения на юрфаках, факультетах менеджмента и экономики, и, конечно, для МО*.

В 11 «Б» упор делается на естественные науки, а факультативно они часто занимаются в обсерватории и лаборатории. Многие выпускники уходят в медицину.

— Привет. Я Саша, — я стою у парты и раскладываю тетради, когда рядом материализуется улыбающаяся низенькая девушка с каштановыми кудрями, собранными в небрежную мальвину.

Это она сидела на геометрии сзади.

— Привет, я… Аврора?

Блин, что за вопросительная интонация в конце?

— Знаю. — Её улыбка становится шире, а я чувствую, как краска подступает к щекам. — Про тебя всю первую четверть рассказывали, — продолжает Саша, будто не замечая моего замешательства. — На уроках китайского твоё имя звучало чаще, чем имена тех, кто сидел в классе.

Ммм. И что теперь говорить?

— Ты что, стесняешься? — Саша швыряет тёмно-синий рюкзак на парту позади меня с таким размахом, что у Полины дергается глаз, а Арсений — еще один парень из нашего класса, — неодобрительно косится на нее.

Близняшки Оля и Лена переглядываются, явно оценивая новенькую по шкале «стоит ли тратить на неё яд». Я сжимаю пальцы в кулаки, ожидая привычного сценария — насмешки, перешептываний. Но они и слова ей не говорят.

— Есть немного, — признаюсь, глядя в тетрадь. — Я просто... Не умею знакомиться.

Звучишь, как умственно отсталая, Ава.

— И не надо. Я сам... — начинает Саша, но её перебивает громкий хохот.

Дима Юсупов вваливается в класс — безупречный, будто сошедший с обложки глянцевого журнала. Угольно-черные волосы уложены волосок к волоску, рубашка отглажена так, что, кажется, уголки воротника способны порезать пальцы, а лоферы блестят, словно только что из коробки.

Он толкает Фила под ребро, что-то весело бормочет, и Воронов отвечает ухмылкой — небрежной, уверенной в себе. Фил — полная противоположность друга.

Если Дима выглядит на свои восемнадцать, то Воронов кажется второкурсником, затерявшимся среди школьников. Медные волосы растрепаны, будто он только что снял капитанскую бейсболку. Закатанные рукава рубашки и несколько кожаных браслетов на запястье дополняют образ бунтаря. И, кажется, у него сверкнула сережка в ухе.

Он мог бы сойти за хулигана из сериала про элитный колледж с этой своей ухмылочкой: «Я знаю, что ты боишься».

Дима сворачивает между партами и врезается плечом в Сашу.

— Придурок, — она шипит ему в спину, на что он демонстрирует ей средний палец.

Фил идет следом, не глядя по сторонам, словно мы с Сашей — невидимки. Я только успеваю поверить, что он просто пройдет, как шумный выдох над головой пускает от шеи до поясницы табун крупных мурашек.

— Брысь, — голос низкий, негромкий, но с фирменной интонацией капитана команды.

Надо же, как красноречиво!

Сглатываю страх, разворачиваюсь и смотрю ему в глаза. Один Бог знает, каких сил мне это стоит.

— Вам что, места мало? — Вскидывает брови Саша, не отступая. — Обходи за дружком!

Фил мастерски игнорирует ее. Не удивлюсь, если в его парадигме мира вообще не существует никого, кроме его свиты и команды. И меня: мячика для битья.

— Ты можешь обойти, — шепчу, чувствуя, как горло сжимается. За то время, что мы не виделись, он стал выше. Шире в плечах. Приходится слегка запрокидывать голову назад, хоть я и не из назких девчонок.

— Ты можешь сдвинуться, — он нависает, как тень, понижая голос до предупреждающего шёпота.

Едва заметная презрительная улыбка. Взгляд, прожигающий насквозь. Дурацкие рыжие локоны на лбу. Но ничего ужасного не происходит, и я готова послать, когда он вдруг использует запрещённый прием.

— Отходи, Аврора, — цедит сквозь зубы. — Не глупи.

«Аврора».

Я не могу сказать, что это что-то новое.

Со мной поступали хуже, чем просто смотрели с презрением: все эти уничижительные прозвища, пролитая на тетради замазка, толкания в спину, жеванные комки бумаги в волосы. Но сейчас... Мое имя звучит ужасно. Лучше бы не вспоминал.

Я падаю на стул, уступая. Воронов довольно ухмыляется и дефилирует к своему месту, оставляя меня с лицом, горящим от стыда. Оказывается, мало просто изменить внешность.