Злодейка поневоле. Хозяйка заброшенной крепости - Адриана Вайс

И теперь меня очень сильно волнует вопрос — что что стоит за этими словами? Какие унижения, какой голод, какой страх? Через что пришлось пройти книжной Хелене, чтобы не сломаться, не сгинуть в этом месте?

Честно говоря, даже думать об этом не хочется.

И в этот момент меня разрывают на части противоречивые чувства. С одной стороны, я помню, как читала эти строки, уютно устроившись в кресле электрички. И я помню, что думала: «Так ей и надо, злодейке! Получила по заслугам!»

Это казалось таким логичным, таким справедливым наказанием для отравительницы.

Но сейчас, когда в теле этой «злодейки» нахожусь я, Алена, которая никого не травила и которой в страшном сне не могло присниться ничего подобного, все это ощущается как дикая, вселенская несправедливость.

Меня судят, клеймят, запирают в заброшенной крепости за преступление, которое совершил другой человек. А я просто… оказалась не в то время и не в том теле.

Нет. Так не пойдет. Я не буду молча принимать эту абсурдную роль.

Я делаю глубокий вдох, собирая в кулак остатки своего мужества, поворачиваюсь к герцогу и твердо смотрю ему в глаза.

— Герцог, я задам всего один вопрос. Вы действительно считаете это правосудием? — спрашиваю я так спокойно, как только могу. — Не допрашивать свидетелей, не собирать улики, а просто назначить виновного и выбросить его в место, где у него нет ни единого шанса выжить?

Он медленно поворачивает голову, и в его серебряных глазах вспыхивает раздражение.

— Я не собираюсь обсуждать с тобой свои методы!

— А зря! — я чуть повышаю голос, чувствуя, как во мне закипает праведный гнев. — Потому что это не правосудие. Это даже не месть. Это трусливая попытка избавиться от проблемы чужими руками. Вы бросаете меня сюда, только для того, чтобы эти отчаявшиеся люди сделали то, на что у вас самого не хватило духу!

Мои слова попадают в цель. Его лицо каменеет, а в глазах разгорается настоящий пожар.

Но вместе с яростью, в его глазах мелькает что-то вроде… удивления?

Похоже, герцог явно не привык, чтобы с ним говорили в таком тоне. Особенно его пленницы.

Он резко подается вперед.

— Я запретил тебе открывать рот! — шипит он мне прямо в лицо, и его дыхание обжигает холодом. — Ты смеешь говорить о правосудии? О духе? Ты, которая подло травила людей, которая притворялась той, кем неявляется, которая играла чужими жизнями? Ты ничего не знаешь о чести!

— А вы знаете?! — не унимаюсь я. — Клеймить женщину, а потом выбрасывать ее на задворки королевства — это ваша честь? Честь мужчины, герцога, дракона? Это та самая честь, которая не позволяет вам даже выслушать того, кого вы обвиняете в преступлениях?!

— Мне не нужно знать что ты об этом думаешь! — рычит он, едва не скрежеща зубами, — Мне достаточно и того, что есть хотя бы один человек, который готов подтвердить твои преступления! И ему я доверяю гораздо больше, чем тебе!

Его слова, брошенные с такой яростью, должны были бы стать последним гвоздем в крышку моего гроба. Но вместо того, чтобы окончательно впасть в отчаяние, они действуют иначе.

Свидетель?

Да это же… замечательно! Это же меняет все!

Ярость, кипевшая во мне секунду назад, никуда не девается, но к ней примешивается что-то новое — крошечная, отчаянная искорка надежды. Один-единственный человек, на чьем слове держится все мое обвинение.

Я раздосадована и возмущена, но в то же время мой мозг, привыкший цепляться за любую зацепку в документах, за любое противоречие в должностных инструкциях, мгновенно ухватывается за эту фразу.

Это слабое звено. Это мой шанс. Нужно только узнать что это за свидетель.

Уму не приложу, что я буду делать с этой информацией, запертая в этой дыре. Напишу этому свидетелю жалобное письмо на бересте и пошлю голубиной почтой?

Но, в тоже время, в глубине души вспыхивает упрямая решимость. Я надеюсь, что если нам удастся каким-то неведомым образом поговорить, если этот свидетель окажется не таким твердолобым как герцог…

Может, тогда мне удастся объяснить ему, что произошел какой-то сбой в матрице, что я — не Хелена, что я вообще из другого мира, где драконы бывают только в кино. Может, тогда этот человек поймет, что произошла ошибка, и сможет как-то образумить нашего самовлюбленного тирана? Или, чего доброго, даже изменить свои показания?

— Свидетель? — переспрашиваю я, стараясь, чтобы голос не дрожал от эмоций, — И кто же этот человек?

Глава 4

На мой отчаянный вопрос герцог отвечает ледяной усмешкой, в которой нет ни грамма веселья — только чистое, неприкрытое презрение.

— Это больше не твое дело, — цедит он, и каждое слово падает, как ледяной осколок. Его терпение, кажется, лопнуло окончательно, — С этой секунды вообще все, что находится за пределами этого барьера, не твое дело. Отныне это твой мир.

С этими словами он теряет остатки своей аристократической выдержки. Грубо схватив меня за предплечье, он рывком вытаскивает меня из кареты.

Я пытаюсь упереться, вырваться, но его хватка — это стальные тиски. Вся моя борьба — не более чем жалкое трепыхание мотылька. Обида и бессильное возмущение обжигают изнутри.

Да что он вообще себе позволяет?!

Риардан подтаскивает меня к самому входу в крепость, где едва различимая дорога переходит в грязь и без всякого предупреждения просто разжимает пальцы.

Я снова лечу на землю, на этот раз падая на бок и пачкаясь в холодной грязи. Мое алое платье, еще недавно казавшееся таким красивым, превращается в обычную мокрую тряпку.

— Обживайся, — бросает герцог мне через плечо, направляясь обратно к карете.

Я с трудом приподнимаюсь, провожая его спину взглядом, полным бессильной ярости.

Какой же он мерзавец! А еще главный герой, положительный персонаж, на секундочку!

Да он же самая настоящая непрошибаемая стена. Понятно, что он действует на эмоциях от того, что чуть не потерял возлюбленную.

Но он же правитель! Герцог!

Разве он не должен хотя бы попытаться мыслить трезво, а не устраивать эту показательную порку на потеху толпе?

Да он просто с катушек съехал от своей ревности и гнева!

Пока я мысленно подбираю ему не самые лестные эпитеты, реальность напоминает о себе тихим шарканьем множества ног.

Я вскидываю голову и вижу, что толпа,