Тихони - Пенелопа Дуглас

– Разве тебе сначала не понадобится гора?

Это же горнолыжный курорт. Ему понадобится много земли.

Он кивает.

– Для этого мне понадобятся инвесторы.

– Здесь же есть горы, – говорю я с надеждой.

Он бросает на меня насмешливый взгляд.

– Сюда никто не летает кататься на лыжах.

Но могли бы. У нас есть небольшой лыжный склон в сорока минутах езды. Моим родителям нравится. Там есть гостиница, ресторан и всё такое, но я не думаю, что он привлекает кого–то, кроме местных. Может, будь мы ближе к городу, к нам бы заезжали туристы.

К сожалению, я не очень хорошо катаюсь на лыжах. В отличие от остальных детей. Все остальные любят скорость.

Я скольжу взглядом по бумагам, пытаясь представить, как это будет выглядеть в реальности. Там здания, подъёмники, шале…

– Почему этот склон называют «заячьей горкой»? – спрашиваю я, вспоминая, что это был единственный склон, на котором я более–менее держалась прошлой зимой. И позапрошлой.

Он наклоняется над чертежами.

– Похоже на вопрос для твоего дневника.

Мой дневник. Джульетта подарила мне его, когда я была маленькой, и сказала записывать туда все свои вопросы. Потом мы могли бы вместе искать на них ответы.

Но я так и не стала этого делать. То есть, дневник я использую, но к тому времени, когда мы с семьёй садимся что–то искать, мне уже всё равно. К тому моменту у меня появляются другие вопросы.

– А ты пробовал ходить на снегоступах? – спрашиваю я дальше.

Мне не нравится кататься на лыжах, но, может, существуют другие зимние развлечения, благодаря которым я смогу поехать на его курорт.

Лукас качает головой.

– Для меня это звучит как работа.

Я кривлю губу. Неужели всё обязательно должно быть быстрым, чтобы быть веселым?

Я указываю на шале, разбросанные вокруг склонов.

– Почему крыши такой формы?

Они как высокие перевёрнутые галочки.

– Не знаю.

Я кривлюсь.

– Знаешь.

Он смотрит на меня.

– И ты тоже узнаешь, если подумаешь минутку.

Я хмурю брови.

Но, конечно же, я снова смотрю на домики, раздумываю, не помогает ли форма крыши сохранять тепло, прежде чем вспоминаю, что шале типичны для горной местности. В горах много снега. А крутой скат крыши позволяет снегу легче сходить.

– Догадалась? – подначивает он через несколько мгновений.

– Нет.

– Да, догадалась.

Я пытаюсь удержать улыбку внутри, глядя на искорки в его голубых глазах, но она начинает проглядывать.

– Может быть.

Я вижу, как мышцы на его лице собираются в улыбку, когда он снова наклоняется над столом.

– Куинн! – рычит Джаред.

Я вздыхаю. Наверное, стоит сдаться, но выбор такой: либо получить за то, что слишком хорошо спряталась, либо за кражу ключей от квадроциклов.

– Ладно, идём на улицу! – командует Джаред. – Рассредоточиться. Вы, ребята, оставайтесь здесь и ищите её. Обыщите кладовую, шкафы…

– Может, она ушла к озеру? – спрашивает Мэдок, когда они уходят.

Я не разбираю ворчание Джареда, но нет, я бы не пошла к озеру. Мне нельзя одной.

– Так и не дашь им подсказку? – спрашивает Лукас, пока внизу мальчики и Дилан кричат и хлопают дверьми. – Кейд сейчас выключит свет.

Мои глаза мечутся из стороны в сторону, и на секунду сердце начинает биться чаще. Я не верю в призраков, но в темноте не верить в них сложнее.

– Твои братья волнуются, – замечает он.

– Почему?

– В смысле?

– Почему они всегда волнуются? – спрашиваю я его. – Обо мне, я имею в виду.

Они волнуются о своих детях, конечно. Мэдок постоянно оттаскивает Кейда от каких–нибудь неприятностей, а Джаред вечно говорит Дилан «нет».

Но я не их ребёнок.

– Это потому, что я девочка? – интересуюсь я.

Как они рассказывают, они сами бегали по городу без присмотра даже в моём возрасте. Почему к сестре относятся иначе?

Лукас смотрит на меня.

– Я думаю… – Он колеблется. – Я думаю, это потому, что у них самих не было самого лучшего опыта с твоими родителями, пока они росли, Куинн.

Я опускаю глаза, и все слова, что собиралась сказать, теряются на языке. Лукас – единственный, кто говорит мне правду.

У меня общий отец с Мэдоком и общая мать с Джаредом. Мои родители прекрасно обходятся со мной, но они не так часто бывали рядом с Мэдоком и Джаредом, когда те были моложе.

А у Джекса никогда не было родителей. Настоящих. Их с Джаредом отец был монстром, а мама Джекса бросила его, когда он был маленьким. Наша с Джаредом мама взяла его к себе, когда он был подростком, и теперь она хорошая бабушка для сына Джекса, Хоука. Совсем не такая, какой была, когда мои братья были молоды.

Я сложила картинку из обрывков разговоров, подслушанных за свою жизнь. Наверное, просто трудно представить, что они когда–то страдали, когда я ничего из этого не видела.

– Они хотят всегда быть рядом с тобой, – говорит Лукас. – И хотят быть уверенными, что ты знаешь: тебя любят.

Они до сих пор не доверяют своим родителям. Не… полностью.

Но всё равно я прочищаю горло.

– Ну, можешь передать им, чтобы прекращали.

Он просто усмехается.

– Они никогда не прекратят. Твоему первому парню когда–нибудь придётся несладко.

– Только если мне не понравится кто–то, кто уже нравится им.

– Может, и сработает. – Он пожимает плечами. – А может, и нет.

Сработает. Это моя единственная надежда.

– Ты же через несколько лет научишься водить, – замечает Лукас. – Сможешь сбегать от них, когда захочешь.

– Вряд ли. – Я трясу рукой, стряхивая паутину, к которой прикоснулась. – Половина моей семьи гоняет на чём–нибудь скоростном.

Словно я смогу далеко уехать.

Лукас просто смеётся – я замечаю, что это впервые. Он давно не смеялся.

– Ну, тогда и ты научишься, – уверяет он.

– Ты же знаешь, что нет.

В моём тоне – окончательность. Во мне нет этой тяги к скорости, как у Трентов и других Карутерсов. Я люблю прогулки. И велосипеды. И быть пассажиром.

Но он продолжает:

– Ты можешь передумать. Когда тебе было восемь, ты тоже думала, что выйдешь за меня замуж. Помнишь?

– О, Боже. – Каждый волосок на моей голове встаёт дыбом,