Выходя за рамки босса - Оливия Хейл

— «Уходи» обычно срабатывает.

Я смеюсь.

— Тогда буду придерживаться его. Хотя это не очень вежливо.

— Можешь добавить «пожалуйста», если хочешь.

— Как любезно с твоей стороны, — мы опускаемся на диван, кожа холодная под моими ногами. Я скрещиваю их и прижимаю бокал с шампанским к груди, словно оружие. — Так ты постоянный гость?

— Полагаю, можно назвать меня и так.

Он перекидывает руку через спинку дивана, ладонь покоится где-то за моей головой. Мы оба смотрим на толпу людей. То, что казалось таким упорядоченным, когда я только пришла, теперь распалось: люди разбились на пары или небольшие группы. И, боже мой, на диване через весь зал женщина совершенно обнажена. Совершенно, на все сто процентов голая. Она лежит на коленях мужчины, а его руки на ее груди. Другой работает между ее раздвинутых ног.

Я сглатываю при виде этого.

— Тоже артисты?

— Сомневаюсь, — бормочет он. — Просто вдохновленные ими.

Возможно, мое молчание говорит само за себя, потому что он тихо смеется, вытягивая перед собой длинные ноги.

— Должен сказать, красавица, что ты меня заинтриговала.

— Заинтриговала?

— Да. Как такая женщина, как ты, оказалась с приглашением в «Позолоченную комнату».

Я хмурюсь.

— Такая женщина, как я?

— Явно чопорная, — говорит он, встречая мой взгляд своим. — Кто-то, кто любит все контролировать. Кто боится отпустить ситуацию.

— Я не боюсь отпустить ситуацию.

Он приподнимает бровь, и я с силой выдыхаю.

— Ладно, боюсь, но уверена, что все в какой-то мере такие. Ты думаешь, это мешает мне сегодня вечером?

— Не знаю. Ты думаешь, мешает?

— Не уверена, — говорю я. — Пока что я наблюдаю за представлением живого секса... ну, почти-секса, разговаривая с совершенно незнакомым человеком. Сказала бы, что я уже отпустила ситуацию.

Его улыбка вспыхивает.

— Это уже не почти-секс.

Я смотрю на сцену, а затем быстро отвожу взгляд, останавливая его снова на его лице. Его улыбка становится шире при виде моего выражения.

— Я не чопорная, не стесняюсь, — протестую я.

— Конечно, нет.

— Совсем не чопорная.

— Тогда смотри, — бросает он вызов.

И я смотрю. Я полностью разворачиваюсь к сцене, туда, где одна из женщин оседлала мужчину, закованного в наручники на стуле. Выражение наслаждения на его лице ясно дает понять, что он с радостью несет бремя ограничения. Пульсация крови во мне нарастает по мере того, как я наблюдаю за ними, за шелковыми движениями ее бедер и замутненным взглядом в его глазах. За тем, как они наслаждаются тем, что мы за ними наблюдаем.

— Ладно, — бормочу я. — Я понимаю.

— Привлекает?

— Да.

Его низкий смех катится по моей коже, как мягкий гром.

— Все-таки, не так уж ты и против вуайеризма.

— Полагаю, в нем есть своя привлекательность, — я облизываю губы и перевожу взгляд со сцены на него. — Знаешь, думаю, анонимность тоже.

— Несомненно, — соглашается он. — Даже если ты знаешь кого-то внутри этого места, тебе не позволено это признавать.

Мои брови взлетают.

— Скажем, я знала бы твое имя. Мне не разрешили бы называть тебя им?

— Нет. Хотя некоторые все же нарушают это.

— Пары, которые приходят сюда, должно быть.

— Они главные нарушители, — он запрокидывает голову и осушает последние капли янтарной жидкости в своем стакане, на запястье у него массивные часы. Они выглядят дорого.

— Но ты здесь не с кем-то?

— Нет, — подтверждает он, протягивая руку мимо меня, чтобы поставить стакан. Движение приносит с собой аромат виски и сандала. — Как и ты.

— Ты так уверен?

— Сомневаюсь, что твой партнер оставил бы тебя одну так надолго.

— Что ж, сомневаюсь, что у меня был бы партнер, который настолько мало верит в меня, что должен постоянно за мной присматривать.

В его глазах вспыхивает искра.

— О, я не это имел в виду. Нет, он просто не смог бы удержаться в стороне от неприятностей, в которые ты могла бы попасть.

Я опускаю взгляд в бокал с шампанским, уклоняясь от силы его взгляда.

— Ты хорош в этом.

— В комплиментах женщине? — он фыркает, но думаю, это скорее направлено на него самого, чем на меня. — Я стараюсь.

Я наклоняю голову и наблюдаю за ним. Здесь, в темной нише, где аромат благовоний с вечеринки смешивается с опьяняющей интимностью, кажется, будто я могу спросить его о чем угодно.

— Что ты обычно делаешь на таких вечеринках?

— Ищу вдохновение?

— Возможно, я хочу знать, с кем имею дело, — бормочу я.

Он откидывается на спинку дивана, расправляя плечи.

— То, что происходит на этих вечеринках, остается на них.

— Ну, мы как раз на вечеринке «Позолоченной комнаты», — говорю я. — Так что разговор о прошлых подвигах не нарушит это правило.

Его губа изгибается — признание лазейки.

— Знаешь, я все пытаюсь понять, попала ли ты в «Позолоченную комнату» благодаря своему уму или красоте, и чертовски сложно решить эту загадку.

— Обязательно что-то одно?

Он проводит рукой, указывая на вечеринку.

— Большинство людей здесь платят за членство, мужчины чаще, чем женщины, после одобрения отборочным комитетом. Но всегда есть несколько женщин, которые не платят и которым членство предоставляют исключительно за внешность.

— Что ж, это кажется сексистским.

Он смеется, рука за моей спиной касается обнаженной кожи моего плеча.

— Значит, ты не из таких женщин. Хотя могла бы быть.

Я хмурюсь на него, что только заставляет его ухмылку стать шире.

— Так ты хочешь сказать, что я одна из тех женщин, кто мог бы воспользоваться лазейкой, которая сама по себе довольно сексистская?

— Я никогда не утверждал, что мои комплименты политкорректны.

— Нет, не утверждал.

Игнорируя вновь всплывающие нервы, я сбрасываю туфли на высоких каблуках и подтягиваю ноги на диван. Его пальцы не покидают мое плечо.

— Я видела, ты разговаривал с женщиной ранее. К тебе уже подходили?

— Несколько человек, — признает он. — Но ты уже улыбнулась мне через всю комнату. Я сказал им, что меня уже ждут.

Нервы подскакивают на ступеньку выше.

— О. Я была настолько интересной?

— Я никогда не видел тебя здесь раньше.

Я делаю свой голос игривым.

— И ты увидел кого-то, кто выглядел так, будто нуждается в поддержке? Как мило с твоей стороны — протянуть руку помощи.

— Я святой.

— Я говорила тебе, что мне нравится эта анонимность, — говорю я. — И это правда. Мысль о том, что мы не имеем ни малейшего понятия, чем другой человек занимается днем. Возможно, ты провел весь день, работая хирургом в детской больнице.

Он приподнимает бровь.

— Я был не совсем честен, когда назвал себя святым.

— Тогда, возможно, ты провел весь день, уклоняясь от полиции Нью-Йорка, потому что ты глава преступного синдиката.

Я поворачиваюсь к нему на