После развода с генералом-драконом. Хозяйка чайной у Северных ворот - Нина Тимолаева

— Что такое?

— Я видела сегодня господина генерала.

Аделина отвернулась к окну.

— В этом нет ничего удивительного. Это его дом.

— Нет. Не так. После… после того, как вы ушли. Он стоял у дверей малого зала, и к нему подошёл капитан Кайр. Что-то говорил. А господин генерал так на него посмотрел, что тот сразу замолчал. А потом его превосходительство сам… — Девушка сбилась. — Сам хотел идти за вами. Я это точно видела. Только госпожа Матрона тоже вышла, и они стали говорить. Тихо, но очень жёстко. И он не пошёл.

Это не должно было иметь значения.

Никакого.

И всё же внутри больно дрогнуло то место, которое она весь вечер удерживала в неподвижности.

— Даже если так, — ответила Аделина, — он всё равно не пошёл.

Нисса опустила глаза.

— Простите.

— Тебе не за что просить прощения.

Аделина подошла к сундуку, закрыла крышку и защёлкнула замки.

— Иди спать, Нисса. Завтра у тебя будет длинный день сплетен.

— Я могу поехать с вами.

Она произнесла это так быстро, что сама покраснела.

Аделина обернулась.

— Что?

— Я умею считать мелочь. И кипятить воду. И разговаривать с поставщиками, если они слишком хитрые. И подметать тоже умею. И вообще… — Девушка выпрямилась. — Вы не должны ехать туда одна.

Тронутая, Аделина молчала секунду дольше, чем собиралась.

— Ты сейчас говоришь сердцем, а не головой.

— А разве это плохо?

— Иногда очень.

— Я всё равно бы поехала.

И в этих словах было столько простодушной решимости, что на миг сдавило горло.

— Поговорим потом, — мягко сказала Аделина. — Когда я увижу, что из себя представляет эта чайная. Может статься, там даже мышам тесно.

— Мышей я тоже не боюсь.

— Вот в это я охотно верю.

Нисса наконец улыбнулась как следует. Коротко, ярко. Потом присела в неловком реверансе, подхватила пустую корзинку и уже на пороге шёпотом спросила:

— А вы… совсем не будете плакать?

Аделина посмотрела на неё и честно ответила:

— Не здесь.

Когда дверь закрылась, комната снова стала слишком тихой.

Она подошла к окну. Снаружи снег усилился. Во дворе жёлтые фонари светили мутно, словно через ткань. Тёмные силуэты слуг сновали от флигеля к кухонному крылу. У дальней стены чёрнела карета. Её карета. Не та, в которой она когда-то въезжала в этот дом как невеста, а другая, дорожная, удобная, без лишнего изящества. Для выезда, который не должен был бросаться в глаза.

Аделина положила ладонь на холодное стекло.

Не здесь.

Она же сама так сказала.

И всё же слёзы не пришли. Только усталость. Такая тяжёлая, что хотелось сесть прямо на пол у окна и не двигаться до утра.

Но она не села.

Натянула тёплое дорожное платье цвета тёмного вина, поверх набросила шаль, собрала волосы и зажгла фонарь. Потом открыла дверцу шкафа, забрала из верхнего ящика небольшую деревянную шкатулку с письмами, вышла из комнаты и уже в коридоре вдруг поняла, куда идёт.

Не к выходу.

В старую домовую кладовую у малого кабинета, где хранились вещи, которыми пользовались редко, но не выбрасывали из привычки.

Там оставалось кое-что её собственное.

Ей понадобилось всего несколько минут. Коридоры ночью были полупустыми. Дом словно старался не видеть своего стыда. На повороте у лестницы ей встретилась одна горничная, та опустила голову и поспешила прочь. У кабинета дежурил сонный лакей. Узнав Аделину, он так растерялся, что сам открыл перед ней дверь.

В кладовой пахло деревом, сухими травами для ароматизации белья и старой бумагой. На полках теснились коробки, свёртки, закрытые лари. Аделина подошла к дальнему шкафу, где когда-то, ещё в первый год брака, оставила несколько вещей из материнского дома — тех, что в особняке Эствудов не подходили ни к одному интерьеру, но были ей дороги.

Шкатулка с нитками.

Тонкая вышитая салфетка.

Маленький бронзовый колокольчик, который её отец вешал над дверью лавки на зиму.

И связка старых ключей.

Она уже протянула руку, когда за спиной послышался голос:

— Ты уходишь сейчас.

Рейнар.

Разумеется.

Если уж он решил заговорить, то в самый неподходящий момент, когда между ними не осталось свидетелей и приличий.

Аделина не обернулась сразу.

— Кажется, именно этого от меня и добивались.

— Я пришёл не за этим.

— Тогда, должно быть, заблудился.

Она взяла со полки шкатулку с нитками и только после этого повернулась.

Он стоял в дверях без мундира — в тёмном пальто, уже застёгнутом до горла. Значит, тоже собирался на улицу. Или просто не хотел, чтобы в этом разговоре на нём оставались знаки службы. Неважно.

При свете единственной лампы его лицо казалось усталым, старше обычного. На скулах легли резкие тени. В глазах не было холода, которым он прикрывался в приёмном зале. Но запоздалое отсутствие холода ничего не исправляло.

— Если ты пришёл сказать, что всё сложилось не так, как ты хотел, — произнесла Аделина, — не трудись.

— Всё сложилось хуже.

— Для кого? Для тебя?

Он закрыл за собой дверь.

— Ты права. Я должен был говорить с тобой раньше.

— Потрясающее открытие.

— Аделина…

— Нет, Рейнар. Я слишком устала, чтобы слушать твоё позднее благородство. Ты всё уже сделал.

Он подошёл на шаг ближе.

— Я не уверен в том, что видел в отчётах.

Эти слова остановили её так резко, что в руке звякнул бронзовый колокольчик.

— Не уверен, — повторила она.

— Да.

— И всё равно подписал бумаги.

— На меня давили.

Она даже засмеялась — негромко, без радости.

— Кто? Твоя мать? Совет? Твой собственный страх показаться слабым?

Рейнар не ответил.

И это снова было ответом.

Аделина медленно поставила колокольчик обратно на полку.

— Послушай меня внимательно. Сейчас. Один раз. Если ты не был уверен и всё равно выбрал не меня, а удобство решения, значит, мне нечего спасать. Ни этот разговор, ни этот брак, ни тебя в своей памяти.

Он стиснул зубы.

— Я пытаюсь…

— Поздно.

Тишина в кладовой стала густой, почти осязаемой.

Где-то далеко хлопнула дверь. По коридору прошёл сквозняк. Лампа дрогнула.

Рейнар провёл ладонью по лицу — коротко, устало, почти болезненно. Аделина не помнила, когда в последний раз видела в нём такую незащищённость. Возможно, никогда. Но и это не грело. Потому что слабость, пришедшая после жестокости, слишком часто бывает всего лишь желанием облегчить совесть.

— Я не прошу тебя понять меня, — сказал он.

— И правильно. Я бы отказалась.

— У Северных ворот тебе будет тяжело.

— Какая неожиданность.

— Я поставлю людей, чтобы за домом присматривали.

— Не смей.

Он замер.

— Это уже не твой дом, — сказала Аделина. — И не твоя жена. Не присылай туда людей как милостыню. Не проверяй, не