Сдавайся, пышка! - Ольга Ивановна Коротаева

— Ах, как вкусно! — восклицаю, не оборачиваясь, но зная, что мужчина видит каждое моё движение. — Настоящая симфония углеводов и жиров. Просто божественно.

Делаю ещё один укус, нарочито громко причмокивая.

— Но, увы, Даниил Викторович, — поворачиваюсь и дарю сияющую улыбку без тени раскаяния, — такая еда предназначена только для таких здоровых людей, как я. Для тех, кто может пробежать пять километров или хотя бы самостоятельно дойти до процедурного кабинета, не держась за стенку.

Воронов смотрит на меня так, будто готов проглотить меня вместе с этой пиццей. Его кулаки сжимаются, сминая простыню.

— Хотите вкусно питаться? — я вскидываю подбородок, и моя рыжая коса тяжёлым жгутом перекатывается через плечо на спину. — Приложите больше усилий на процедурах. Покажите мне результат, и, возможно, через пару недель я пересмотрю ваш рацион. А пока — наслаждайтесь своим киселём. Его как раз сейчас принесут.

Выскакиваю в коридор, плотно закрывая дверь, и прислоняюсь к ней спиной. Сердце колотится в горле. Жую этот несчастный кусок пиццы, и мне одновременно и стыдно, и до безумия весело. Внутри разливается тёплая волна триумфа. Пять лет назад Воронов лишил меня пациента, назвав «балластом». Сегодня я лишила его ужина, назвав пациентом.

Счёт 1:1, генерал. И поверьте, мой курс реабилитации вы запомните навсегда.

Воронов

Никогда не думал, что можно так вызывающе, так откровенно сексуально есть обычную дешёвую пиццу. Каждое движение этой наглой пышки — то, как она вонзила зубы в тягучий сыр, как прикрыла глаза, наслаждаясь запретным вкусом, — было направлено прямо в цель. А эти её стоны и причмокивания? Чёрт возьми, эта рыжая Валькирия даже фонарный столб доведёт до стояка!

Впрочем, тот уже стоит, и мне деваться абсолютно некуда. И что теперь? Остаться в этом стерильном аду без пиццы, без движения и без этой женщины, которая только что устроила мне показательную казнь? Внутри всё клокочет от первобытной ярости вперемешку с жгучим голодом... И этот голод не утолить пиццей. Даже десятью!

Дверь противно скрипит, и в палату вплывает медсестра. На пластиковом подносе сиротливо дрожит нечто серое и бесформенное.

— Ваш обед, Даниил Викторович. Полезная паровая котлетка и овсяный отвар.

Смотрю на эту субстанцию и чувствую, как закипает кровь. Такой «пищей» можно только пытать пленных в застенках, а не кормить мужика, которому Белова только что пообещала личный филиал преисподней.

Но если эта пышная Барби думала, что я сломаюсь на каше, то она меня совсем не знает. Я встану на ноги хотя бы ради того, чтобы отобрать у неё этот кусок пиццы. Вместе с ней самой!

Глава 4. Укрощение строптивого

Телефонный звонок застаёт меня за разбором отчётов по закупке новых ортезов. Пластиковый корпус аппарата на моём столе дребезжит так настойчиво, будто сам знает — новости плохие.

— Варвара Алексеевна, — в трубке слышится всхлипывание, а на фоне — грохот упавшего железа. — Я больше не могу. Это не пациент, это какой-то… зверь! Генерал сказал, что мои упражнения — «детсадовская разминка для умственно отсталых», и швырнул гантель в стену. Там теперь дыра, а могла быть в моей голове! Я увольняюсь!

— Леночка, успокойся, — торопливо выдыхаю я, прижимая трубку плечом к уху и чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение. — Где сейчас этот пациент?

— В малом зале ЛФК. Сидит… злится так, что сердце останавливается. Я туда больше ни ногой!

Кладу трубку и судорожно втягиваю воздух носом. В кабинете пахнет старой бумагой и моим остывшим чаем с чабрецом. Работа заведующей — это не только белые халаты и заумные диагнозы, это ещё и постоянное латание дыр в чужом терпении. Я решительно встаю, поправляя халат, который натянулся на бёдрах. Мои каблуки выбивают быструю дробь в тишине коридора, я едва не бегу мимо палат, из-под дверей которых тянет кварцем и запахом каши.

У зала ЛФК на секунду замираю, успокаивая биение сердца. С той стороны двери доносится тяжёлое, рваное дыхание и звук удара кулаком по кожаному покрытию кушетки. Глухой, плотный звук.

Я рывком открываю дверь.

Зал встречает меня запахом резины, старых матов и разогретого мужского тела. Даниил Воронов сидит на низком тренажёре, и его спина — огромная, изборождённая шрамами — кажется чужеродным объектом в этом стерильном пространстве с зеркалами и шведскими стенками. На генерале серая майка, промокшая на груди, и тренировочные штаны, из-под которых виднеются его неподвижные, тяжёлые стопы.

— Значит, гантелями кидаемся, Даниил Викторович? — мой голос звучит сухо и звонко, отражаясь от кафельных стен. — Решили, что здесь поле боя, а Леночка — вражеский диверсант?

Воронов медленно поворачивает голову. Его лицо пылает, на виске бьётся жилка, а в стальных глазах столько ярости, что воздух в зале, кажется, становится гуще.

— Это не упражнения, Белова, — рычит он, и его бас вибрирует у меня в грудной клетке. — Это издевательство. Зачем заставлять меня сжимать резиновый мячик, когда я должен учиться ходить? Ты смеёшься надо мной?

Неторопливо подхожу к нему и беру с пола тот самый мячик — ярко-оранжевый, упругий, пахнущий дешёвым латексом.

— Чтобы ходить, генерал, нужно сначала научить ваши нервы подавать сигнал. Ваши ноги сейчас — как телефонная линия после обрыва. Мы чиним кабель, а вы плюёте в монтёра.

Я подкатываю стул и сажусь прямо напротив мужчины. Так близко, что чувствую жар, исходящий от его тела. Его колено, обтянутое серой тканью, почти касается моего бедра, и кожу будто покалывает.

— Руку, — сухо командую, протягивая ладонь.

— Что? — он недоверчиво хмурится.

— Руку дайте, Воронов. Будем делать «детсадовскую разминку» вместе.

Он нехотя протягивает огромную пятерню. Его ладонь горячая, шершавая от мозолей, она почти полностью закрывает мою. Я вкладываю оранжевый мяч в его пальцы и накрываю его руку своей. Мои пальцы, прохладные после кабинета, заставляют его вздрогнуть.

— Сжимайте, — шепчу я, глядя ему прямо в глаза. — Медленно. Чувствуете, как напрягается предплечье?

Он сжимает, и под моей ладонью перекатываются его жёсткие сухожилия. Нас разделяет пара сантиметров, и я вижу каждую золотистую искорку в его зрачках. Между нами начинает искрить — и это не статическое электричество от резинового мата. Это чистая, концентрированная враждебность, смешанная с чем-то густым и горячим.

— Ещё раз, — безжалостно требую я. — Сильнее!

— Ты дразнишь меня, Барби? — выдыхает он, и меня касается его мятное дыхание. — Садишься так близко, трогаешь… Думаешь, не вижу, как ты на меня смотришь?

— Я всегда так смотрю на пациента с нарушением проводимости, — я нарочито медленно провожу пальцем по его запястью, там, где бьётся пульс. —