Жара по Суровому или лето в Зеленых Петушках - Ольга Дашкова

class="p1">— Ой, Гришенька уже на ногах! А я тебя блинчиками хочу угостить! — восторженно воскликнула она. — Виолетточка, ты только посмотри, какой у нас мужчина! Свеженький, как огурчик. И рукастый, и хозяйственный, и не пьет совсем. Золотой жених, а не мужик! Тебе бы такого, солнышко! Ты вчера говорила, что одинокая.

Я чуть не поперхнулась кофе. Баба Тоня, вы серьезно? Прямо при нем и при мне?

Григорий на своем крыльце едва заметно напрягся. Утка рядом с ним громко и возмущенно гоготнула, словно полностью поддерживала слова бабушки.

— Антонина Поликарповна, — быстро сказала я, чувствуя, как горят не только уши, но и щеки, — спасибо огромное за блины, но мне уже нужно работать. Контент сам себя не снимет.

Я практически сбежала обратно в дом, плотно закрыв за собой дверь в отведенной мне комнате. Прислонилась спиной к косяку и шумно выдохнула. Сердце колотилось как сумасшедшее. Я сделала еще один большой глоток кофе, пытаясь успокоиться.

Виолетта, успокой своих глистов, тебе тридцать лет. Ты успешная (пусть и временно в опале) креативщица. Ты не должна краснеть, как школьница, только потому, что увидела мокрый торс деревенского мужика после бани.

Но этот торс… эти капли воды, медленно стекающие по рельефным мышцам… и эта утка, которая смотрела на меня так, будто я лично покушалась на ее личное пространство…

Подошла к окну и осторожно выглянула. Григорий все еще стоял на своем крыльце. Теперь он смотрел прямо в мое окно. Наши взгляды встретились даже через стекло. Он не отвел глаза первым. Я тоже.

Это будут очень, очень долгие две недели.

Глубоко вздохнула, пытаясь взять себя в руки.

Работай, Виолетта. Тебе нужно работать. А не фантазировать, как выглядит Григорий Суровый без этих спортивных штанов.

Но где-то глубоко внутри уже тихо, но настойчиво тлела опасная, предательская мысль: интересно, а в бане он парится один?

Глава 4 Григорий

Раннее утро. Петухи еще только собирались с мыслями, а я уже истязал себя физкультурой.

Отжимался от земли так, будто она была виновата во всем. Сто отжиманий. Двести. Триста. Мышцы горели, пот заливал глаза, но я не останавливался. Нужно было выгнать из головы вчерашнюю столичную блондинку.

Не помогало.

Всю ночь я проворочался. Лежал, смотрел в потолок и снова и снова вспоминал, как нес ее на руках. Как она ерзала у меня на плече, как ее грудь прижималась ко мне, как ванилью и духами пахли ее волосы. Как ее длинные ноги болтались у меня перед глазами. Как она возмущалась, а потом внезапно затихла, будто сама почувствовала то же самое.

Черт, Суровый, ты серьезно? Тебе не шестнадцать лет и даже не двадцать! Ты взрослый мужик!

Всегда спокойно относился к красивым женщинам. Даже очень красивым. Мог посмотреть, оценить и пойти дальше. Иммунитет. Железобетонный. После Ани я выстроил вокруг себя стену высотой с Кремль.

А тут… одна московская штучка в коротком сарафане с длинными ногами — и стена дала трещину уже на второй минуте знакомства. Я перевернулся на спину и начал качать пресс. Жестко. До рези.

Вспомнил ее голубые глаза. Полные, чуть приоткрытые губы. Длинные ресницы. То, как сарафан облепил ее бедра, когда она застряла каблуками в грязи. И как она смотрела на меня, когда подошел к ней ближе: смесь возмущения и… интереса.

Интереса. Ага. Конечно. Через две недели она уедет, а ты будешь тут опять дрова колоть и вспоминать, как чуть не повелся.

Резко встал, подошел к старой бочке с дождевой водой и вылил на себя почти полведра ледяной воды. Холод обжег кожу, но даже он не смог полностью остудить то, что творилось ниже пояса.

Хорошо, что хоть курить бросил. А то уже пошел бы за сигаретами.

Мелькнула мысль сходить вечером к Веронике. У нас с ней уже года два «договоренность». Без обязательств. Иногда просто секс, когда совсем припрет. Она женщина простая, веселая, без лишних иллюзий. Но сегодня почему-то даже думать об этом не хотелось. Не та. Не то.

После активных физических упражнений сварил себе крепчайший кофе, натянул спортивные штаны и вышел на крыльцо.

Маргарита уже важно расхаживала по двору. Увидев меня, подошла, крякая что-то свое, утиное, будто докладывала о ночных происшествиях.

— Доброе утро, вредина, — пробормотал, присев на корточки и почесав ей шею. — Ты хоть спала нормально?

Утка крякнула, словно пожаловалась. Я выпрямился с кружкой в руке и облокотился на перила. Да, у всех собаки, а у меня утка. Год назад нашел ее с покалеченным крылом, вылечил, вот она и осталась, летать не может.

И вот тогда появилась она.

Виолетта.

Она стояла на крыльце дома бабы Тони растрепанная, без макияжа, в коротком шелковом халатике, который едва прикрывал верхнюю часть бедер. Светлые волосы разметались по плечам. Лицо сонное, губы припухшие. Под тонкой тканью явно ничего не было. Абсолютно. Вот зуб даю, что ничего не было.

Сердце пропустило удар. Потом еще один.

Мать твою… Суровый, ты рехнулся?

Девушка была красива до неприличия. Даже сейчас, растрепанная и сонная, она выглядела так, будто ее только что вытащили из чьей-то очень хорошей эротической фантазии.

Из моей фантазии!

Почувствовал, как в паху снова стало тесно, встал удобнее, чтобы не светить стояком на всю деревню. Пришлось сделать глоток кофе, чтобы хоть немного отвлечься, подумать о работе, о чем угодно, только не о ней. Но не получалось.

Виолетта обернулась и заметила меня. На секунду наши взгляды встретились. Она подняла кружку в знак приветствия. Я ответил тем же. Молча. Потому что в этот момент я не доверял своему голосу.

А потом, как всегда, появилась баба Тоня.

— Ой, Гришенька уже на ногах! — радостно завопила она на всю деревню. — Виолетточка, ты только посмотри, какой у нас мужчина! Свеженький, как огурчик, после бани. И рукастый, и хозяйственный, и не пьет совсем. Золотой жених, а не мужик! Тебе бы такого, солнышко! Ты вчера говорила, что одинокая…

Я чуть не поперхнулся кофе.

Баба Тоня, вы меня когда-нибудь в могилу сведете.

Виолетта явно смутилась, щеки вспыхнули, она что-то быстро сказала бабушке и практически сбежала обратно в дом. Я остался стоять на крыльце.

Маргарита рядом громко и возмущенно прокрякала, словно тоже была шокирована поведением бабы Тони и моей новой знакомой.

Я провел ладонью по мокрым волосам и тяжело выдохнул.

Что ты творишь со мной, московская?

В голове крутились картинки, которые я себе запрещал. Как я снимаю с нее этот короткий халатик. Как она смотрит на меня