Муж года. Изменил, обокрал, пролетел - Елена Валерьева

— А что с Игорем? — сразу спросила она.

— Ничего. Работает.

— Угу. Работает. Все они работают, пока потом не выясняется какая-нибудь женщина с ресницами, как дворники.

Я уставилась в пространство.

— С чего ты вообще это сказала?

— Потому что у меня глаза есть. И опыт. И твой отец, царствие его привычкам, в молодости тоже однажды вдруг начал «работать по вечерам». Правда, у него вся интрига закончилась в тот момент, когда любовница позвонила домой и спросила, почему он не берёт трубку.

Я закрыла лицо ладонью.

— Господи.

— Что — господи? Это жизнь. Я потому тебе и говорю: если мужчина внезапно начинает слишком тщательно брить шею, тут либо роман, либо секта.

— Спасибо, мам. Ты как всегда умеешь поддержать.

— Я не поддерживаю. Я предупреждаю. Ладно, вечером созвонимся.

Она отключилась, оставив после себя густое послевкусие материнской правоты, которой я сейчас совершенно не хотела. Я положила телефон и посмотрела в окно. На улице было пасмурно. Люди шли мимо, кто-то с бумажным стаканчиком, кто-то с пакетом фруктов, кто-то под зонтом, хотя дождя ещё не было. Обычный день. Обычный город. Обычная жизнь. Ненавижу, когда мир вокруг продолжает вести себя так, будто ничего не происходит.

Мой кабинет вообще был слишком уютным для подозрений подобного масштаба.

Белые стены. Стеллаж с каталогами. Доска с эскизами тортов. Два горшка с базиликом на подоконнике. Светло-серое кресло, в которое иногда хотелось не садиться, а исчезать. На стене — старая чёрно-белая фотография бабушкиной кухни, где на клеёнчатом столе стоял пирог с вишней. Я повесила её сюда, потому что именно бабушка когда-то сказала мне фразу, которую я потом повторяла себе сотни раз:

«Если уж печь, то так, чтобы тебя потом вспоминали добрым словом и в брюках, которые больше не сходятся».

Мудрая была женщина. Жаль, её сейчас не было рядом. Уж она бы быстро объяснила мне, куда девать мужа, тайные деньги и собственное желание разнести что-нибудь тяжёлое.

К слову о тяжёлом. В дверь кабинета поскреблись, потом она приоткрылась и внутрь просунулась морда Фёдора.

Кот вошёл без приглашения, как чиновник, проверяющий моральный климат. Огромный, серый, с белым пятном на груди, будто в молодости он собирался быть аристократом, но потом связался не с той семьёй. Федя запрыгнул на кресло для посетителей, обернул хвост вокруг лап и уставился на меня янтарными глазами.

— Даже не начинай, — сказала я.

Он моргнул медленно, снисходительно. То есть начал. За Федей в кабинет сунулась Кристина.

— Простите, он опять ушёл от клиентов. Там женщина выбирает капкейки на крестины, а он сел возле стойки и смотрит на неё так, будто лично осуждает её вкус.

— Скорее всего, лично и осуждает, — ответила я. — Что ещё?

— Там мужчина требует скидку, потому что «в соседней кофейне чизкейк дешевле».

— Ну так пусть идёт в соседнюю кофейню и строит с ней отношения.

— Я так и сказала. Но вежливо.

Я кивнула. Кристина заметила лист в моей руке, потом моё лицо, и её идеальные губы чуть дрогнули.

— Всё в порядке?

Вот удивительное дело: когда кто-то спрашивает «всё в порядке?» в момент, когда у тебя внутри рушится потолок, хочется ответить что-то вроде:

«Да, конечно. Просто выясняется, что мой брак, возможно, вёл двойную бухгалтерию без предупреждения».

Но вместо этого я сказала:

— Да. Просто голова болит.

Кристина не поверила, разумеется. Но была умной девочкой и не полезла.

— Вам сделать кофе?

— Сделай. И если можно, такой, чтобы после него я либо прозрела, либо хотя бы перестала удивляться людям.

— Это двойной эспрессо или уже коньяк?

— Пока эспрессо. Коньяк оставим на семейные праздники.

Она улыбнулась и исчезла. Федор же остался сидеть и смотреть на меня так, будто ждал признания.

— Да, — сказала я коту. — У нас, кажется, намечается классическая катастрофа. Можешь быть доволен. В таких историях ты обычно получаешь больше внимания и курицы.

Кот зевнул. Предатель. Я ещё раз просмотрела распечатку и аккуратно убрала её в папку. Не в ту, где лежали текущие документы, а в нижний ящик, под старые договоры и каталоги свадебного декора. Туда, куда Игорь вряд ли полез бы даже под угрозой честного разговора.

Инстинкт подсказывал мне пока молчать. Не потому что я боялась. Хотя, если честно, боялась тоже. Не скандала — пустоты после него. Той самой минуты, когда задаёшь вопрос и по лицу напротив уже понимаешь: всё. Что бы он ни ответил, назад дороги нет. Нет, молчала я по другой причине. Когда правда только начала проступать сквозь трещины, нельзя бросаться на неё с визгом и предъявами. Надо отойти, взять фонарь и посмотреть, насколько глубоко она уходит.

К вечеру я была вымотана так, будто прожила три дня подряд без права присесть.

Сначала — заказ на корпоратив, где внезапно решили, что сорок восемь десертов должны выглядеть «менее грустно».

Потом — курьер, который перепутал коробки и чуть не увёз торт на детский праздник в похоронное кафе.

Потом — школа, где выяснилось, что Матвею на выступление нужен костюм дерева.

Не принца.

Не пирата.

Не хотя бы волка.

Дерева.

— Почему дерева? — спросила я сына по телефону.

— Потому что у меня фактурная энергетика, — ответил Матвей с достоинством.

Я даже спорить не стала. После распечатки с тайными деньгами дерево перестало казаться самым абсурдным явлением в моей жизни.

Домой я приехала почти в восемь. Наш дом стоял в старом тихом квартале, где весной липы пахли так, что хотелось простить человечеству многое, а зимой машины заносило по самые зеркала. Двухэтажный, светлый, с мансардой и кухней, которую я когда-то выбивала как личную победу. Мне нужен был большой стол, окно во всю стену и плита, на которой можно готовить сразу четыре блюда и ещё немного судьбу.

Когда я открыла дверь, изнутри пахнуло чесноком, сыром и чем-то подозрительно пересушенным. О, чудесно. Игорь готовил. Это был не навык. Это было стихийное бедствие с лопаткой. Из гостиной уже доносился грохот, топот и восторженный крик Матвея:

— Федя, неси! Неси сюда! Нет, это не твоё мясо!

Я сняла пальто и вошла в кухню. Картина была дивная.

Игорь в домашней рубашке стоял у духовки и с видом человека, который сражается за цивилизацию, пытался спасти запеканку или, возможно, чью-то репутацию. Вера сидела на столешнице и чистила мандарин с выражением скучающей королевы. Матвей гонялся за Федором, который унёс сосиску. Кота он же и забрал из кафе, когда заезжал после школы. А на коврике у мойки, вытянувшись всей своей таксячьей драмой, лежала Жозефина — собака деда, временно сосланная к нам