Леди северного сияния - Людмила Вовченко

увидела достаточно. — Видишь? — Что? — Он занёс пустую коробку. А вышел с полной. Гена почесал затылок. — Может, переставлял? — Конечно. Люди всегда переставляют дорогую вырезку в личное пространство. Для эмоциональной поддержки. Гена вздохнул. — Докладную будешь писать? — Буду. И Марина Павловна завтра сделает вид, что потрясена. Как актриса районного театра. — Может, ну его? Артём же... — Что Артём? — Ну... племянник её знакомой. Лада посмотрела на него. Гена отвёл взгляд. — Вот поэтому он и носит мясо как Дед Мороз подарки, — сказала она тихо. — Потому что все всё знают и все молчат. — Тебе больше всех надо? Лада устала. Очень. У неё болела спина, мёрзли руки, хотелось домой, в душ, в тёплые носки, в чай с лимоном и в тишину. Но был один недостаток, который она так и не смогла из себя вытравить. Если она видела гниль, ей хотелось ткнуть в неё пальцем. Не потому что была святой. А потому что ненавидела, когда кто-то считал остальных дураками. — Больше не больше, — сказала она. — Но если в доме крысы, продукты долго не живут. Гена промолчал. И вот тут погас свет. Не весь сразу. Сначала моргнул верхний ряд мониторов. Потом лампа над дверью издала тонкий щелчок. Потом где-то в глубине магазина глухо вздохнула вентиляция. И наступила темнота. На секунду полная. Потом включилось аварийное освещение — тусклое, красноватое, делающее стены похожими на внутренности старого корабля. — Да чтоб тебя, — сказал Гена. — Содержательно, — отозвалась Лада. — Щиток? — Пойдём. Они вышли из комнаты охраны. Магазин в аварийном свете выглядел странно. Стеллажи тянулись длинными рядами, тени лежали между ними густо, холодильники перестали гудеть, и от этой тишины стало неуютно. За окнами метель билась в стекло так, будто пыталась попасть внутрь и купить что-нибудь по скидке. Гена достал фонарь. — Я к щитовой. — Я проверю морозилки. Если питание не вернётся, у нас завтра будет не магазин, а братская могила пельменей. — Одна не ходи. — Гена, мне сорок девять, я пережила три переоценки перед Новым годом и инвентаризацию без сканера. Темнота меня уже не впечатляет. Но всё-таки взяла второй фонарь. Она пошла к складской зоне. Шаги звучали слишком громко. Резиновые подошвы шуршали по плитке. Где-то капала вода. В темноте магазин пах сильнее: сырым картоном, металлом, заморозкой, хлебом, пылью, апельсиновой кожурой из мусорного ведра у кассы. Лада миновала ряды с бытовой химией, потом с крупами, толкнула дверь на склад. Там было холодно. Слишком холодно. Она нахмурилась. Фонарь выхватил из темноты коробки, стеллажи, синюю пластиковую тележку, следы грязной воды на полу. В дальнем углу что-то стукнуло. Лада остановилась. — Гена? Тишина. Стук повторился. Может, дверь. Может, коробка. Может, нервы решили устроить концерт. Она подняла фонарь выше. — Если это ты, Артём, — сказала она громко, — очень советую умереть естественной смертью, а не от моего настроения. Никто не ответил. Она сделала несколько шагов. И увидела, что дверь морозильной камеры приоткрыта. Совсем чуть-чуть. Но достаточно. — Вот же...Она бросилась к двери, схватилась за ручку и потянула. В этот момент за спиной раздался резкий металлический звук. Лада обернулась. Стеллаж у стены дрогнул. Сначала медленно. Так медленно, что мозг успел подумать: «Нет». Потом быстрее. Слишком высокая конструкция, перегруженная коробками, одна из опор, видимо, давно была повреждена, а отключение и вибрация довершили то, что ленивый ремонт откладывал месяцами. Стеллаж пошёл на неё. Лада успела отскочить в сторону. Почти. Тяжёлая коробка ударила её по плечу. Вторая — по бедру. Она потеряла равновесие, поскользнулась на мокром полу, больно ударилась спиной о край металлической тележки. Воздух выбило из груди. Фонарь покатился, свет завертелся по потолку. — Чёрт...Она попыталась подняться. И тут верхняя полка рухнула окончательно. Не было красивого замедления. Не было вспышки воспоминаний всей жизни. Был удар. Тяжесть. Хруст где-то рядом или внутри. Резкая боль, такая яркая, что на миг всё стало белым. Лада не закричала. Не успела. Она лежала на холодном полу, придавленная чем-то тяжёлым, слышала, как где-то далеко Гена кричит её имя, слышала вой метели за стеной, слышала собственное дыхание — рваное, мокрое, неправильное. Странно, но первой мыслью было: «Пирог». Она обещала племяннице пирог. Яблоки. Корица. Тонкое тесто. Глупость какая. Умирает человек, а думает не о смысле жизни, не о любви, не о великих сожалениях, а о том, что яблоки дома лежат в нижнем ящике холодильника и теперь, наверное, испортятся. Боль отступила немного. Или она сама отступила от боли. Стало холодно. Не как в морозильной камере. Иначе. Глубже. Гена кричал где-то совсем далеко — Лада Сергеевна! Лада! Она хотела ответить: «Не ори. Я не глухая». Но губы не слушались. Перед глазами расплывался красноватый аварийный свет. Он был похож на закат за мутным стеклом. Или на огонь в старой печке у бабушки. Лада вдруг снова увидела бабушкину кухню: белую занавеску, чугунок, банки с малиновым вареньем, дедову трубку на подоконнике, собственные девичьи руки в муке. «В жизни лишних умений нет, Ладушка». — Баб, — подумала она или сказала, уже не понимая. — Кажется, не пригодилось. А потом ей вдруг стало обидно. Не страшно. Обидно. Вот так? Вот и всё? Мокрый пол склада, рухнувший стеллаж, недостача по мясу, мигающая вывеска, отчёт по просрочке? Она не ждала фанфар, конечно. Жизнь давно отучила её от красивых финалов. Но всё равно хотелось чего-то... не такого. Хотелось хотя бы утром проснуться без будильника. Испечь пирог. Позвонить сестре. Сказать племяннице, что корицу нельзя сыпать как цемент. Купить новые перчатки. Дочитать книгу, которую третий месяц таскала в сумке. Съездить к морю весной, когда лёд сходит и вода пахнет свободой. Хотелось пожить ещё. Не заново даже. Просто ещё немного. Лада закрыла глаза. Сначала исчез голос Гены. Потом метель. Потом боль. Потом холод. Осталась только темнота. Густая, мягкая, почти тёплая. И в этой темноте почему-то пахло не пылью склада, не картоном и не заморозкой. Пахло дымом. Морозом. Мехом. Солью. И чем-то терпким, мужским, незнакомым. Лада подумала, что мозг, видимо, всё-таки решил устроить ей напоследок красивую галлюцинацию. Что ж. Спасибо и на этом. Она провалилась глубже. А потом услышала дыхание. Не своё. Ровное. Тяжёлое. Совсем рядом. Лада не открывала глаз. Некоторое время она просто лежала и пыталась понять, почему у смерти такая подозрительно хорошая вентиляция. Потом поняла, что ей тепло. Не просто тепло. Жарко. На ней было что-то тяжёлое — одеяло? мех? — мягкое, плотное, пахнущее дымом и холодным воздухом. Под щекой не плитка склада, а ткань. Грубоватая, но чистая. Где-то потрескивал огонь. За стеной выл ветер, но не