Кавказец. Он ненавидит меня, а я... - Ксюша Иванова

Во мне словно что-то умерло. Что-то нормальное, что заставляло жалеть, сочувствовать, быть человеком.

И да, мать страдает больше меня. Но она — женщина, ей положено быть слабой.

Мне нельзя. Я должен отомстить. Так отомстить, чтобы род Москвиных больше не топтал эту землю. Но при этом чтобы рук моих не коснулась их кровь.

Зачем мне их кровь? Я не убийца. Я уничтожу их иначе.

Всё отберу, заставлю по миру пойти, посажу в тюрьму. Что угодно!

Я знаю, что сделаю.

План готов.

И мне жаль, что Москва сдох до того, как я его воплотил в жизнь!

Мне жаль, что это не я взорвал его машину!

Но я не убийца.

Убеждаю себя в этом, хотя кто бы только знал, как я хочу им сейчас стать!

Но...

Чувствую, как мои губы раздвигаются в неком подобие улыбки.

Брат этой девки жив. И он ответит за всё, что произошло с моей семьёй.

Я почти равнодушно смотрю на то, как её достают из машины.

Смешно. Если бы я мог смеяться, то, наверное, хохотал бы сейчас.

Совсем недавно я думал, что она — самая красивая девушка, которую я видел в своей жизни!

Сейчас она растрепана, лицо опухло и раскраснелось от слез, под глазами размазана тушь.

— Иди вперёд! — командует ей Адам, указывая в сторону небольшого домика, стоящего за линией гаражей.

В нём ещё при моем деде для содержания тех, кого нужно было наказать, был оборудован подвал.

При отце в нём ни разу, на моей памяти, никто не сидел. Отец, видимо, был слишком мягким человеком. Хотя и не производил такого впечатления.

За это и поплатился.

Я таким не буду.

Проходя мимо она смотрит в мое лицо с таким выражением, словно вдруг узнаёт.

Вырвав локоть у Адама, срывается в мою сторону.

Неожиданно с разбега обнимает меня за талию и утыкается лицом в грудь.

— Я вас видела... у отца! Это он вас просил меня спасти? — поднимает глаза вверх.

Смотрит умоляюще, так, словно я — последний человек на земле.

Замерев, пытаюсь оценить степень этого бреда.

— Спасибо вам! Спасибо! Папа... Он..., - снова начинает рыдать, размазывая по моей рубашке слезы и тушь. — Папы больше нет...

Глупая баба! Ты так ничего и не поняла ещё? Как можно быть такой тупой?

Отталкиваю её.

Смотрит растерянно, ловя мой взгляд.

— Я не понимаю...

— Скоро поймешь, — бросаю ей, делая Адаму знак рукой, чтобы уводил.

— Вы поможете мне?

Не отвечаю. Иду в дом переодеваться — на рубашке пятна.

А потом, зову водителя и охрану и уезжаю.

Мне ещё Москина-младшего по городу ловить.

Да и отцовские дела теперь все на мне. А, надо сказать, партнеры отца, словно почуяв слабость нашей семьи сейчас, рвут бизнес со всех сторон. Кто-то отказывается исполнять свои обязательства, кто-то требует привилегий, кто-то просто ждет, чтобы исподтишка напасть и добить.

Но я им этого не позволю.

— Куда едем, Амир Алиханович? — спрашивает водитель.

— Сначала в больницу к Самире, потом в офис, — командую я...

5 глава. Расклад

Сижу на стуле в подвале.

Смотрю на девчонку.

Пью.

Отец считал алкоголь слабостью и не пил совсем.

Ну, значит я сейчас слаб.

Это противоречит моим стремлениям, моим желаниям, но в этот момент я не могу иначе...

Коньяк помогает мне стереть из мозга некоторые особо въедливые картинки. Например, ту, которую сегодня я видел в больнице у Самиры.

А мне надо стереть это. Иначе я за себя на отвечаю.

Самира в глубокой коме. Её мозг постепенно умирает, хотя остальные органы пока работают, как положено.

А внешне, если вычеркнуть капельницы и всякие трубки, она всё такая же — красивая и молодая. Ну, разве что бледная очень.

А у этой вон — на щеках румянец! И спит себе спокойно в подвале на продавленном старом матрасе!

То ли не боится ничего, то ли глупа настолько, что до сих думает, будто её сюда привезли, чтобы спасти. Хотя ведь, по сути, я ее спас. Вполне могли прибить следом за отцом. Так что должна быть мне благодарна.

Адам сказал, что она тут шумела — билась в дверь и орала. Посередине подвала лежат останки второго ранее стоявшего здесь стула. Видимо, билась в двери она именно им.

Делаю глоток из бутылки.

Задохнувшись от крепости, с трудом шумно выдыхаю.

Наконец, просыпается.

Сначала вздрагивают длинные пушистые ресницы. Потом дернувшись всем телом и подскочив со своего места, садится, упираясь спиной в стену.

Подтянув колени к груди, обнимает их.

Что я здесь делаю?

Зачем пришёл?

Чтобы объявить ей своё решение о её дальнейшей судьбе?

Усмехаюсь. Это было вовсе не обязательно делать именно мне и уж тем более именно сейчас!

Наверное, моя усмешка выглядит не очень дружелюбно. Потому что в её глазах появляется страх.

— Зачем вы меня сюда привезли? — дрогнувшим голосом спрашивает она.

— Можешь считать, что спасли тебе жизнь, — усмехаюсь я.

— И заперли в подвале? — дергает бровью.

— А ты бы хотела в апартаментах? Так их ещё надо заслужить.

— Дайте позвонить брату! Он меня заберет.

— Нет.

Морщась, глотаю обжигающую жидкость.

— Я заявлю в полицию на то, что вы меня выкрали и незаконно удерживали без согласия.

— Заявляй, — равнодушно пожимаю плечами. — Можешь прямо сейчас.

— Что вы хотите со мной сделать?

— Вот, — выдавливаю из себя некое подобие улыбки — все, на что я сейчас способен. — С этого вопроса и начал бы любой нормальный человек.

— Я — нормальный человек! — возражает дрожащим голосом.

— Была бы нормальная, не нарывалась бы. Ты сейчас в моей власти. Веди себя спокойно и будешь жива.

— Так чего вам от меня надо?

— Выйдешь за меня замуж. Потом получишь наследство от отца. Я знаю, он всё разделил поровну между тобой и братом. И подаришь мне свою половину.

— Что? — ахает она.

На лице у неё появляется презрительное выражение. Как будто она смотрит на меня и думает: "Замуж? За такое уе. ще, как ты? Да пошел ты!"

И пусть я не могу себе представить, как эти розовые губки произносят подобною дичь, я уверен, что-то подобное наверняка сидит сейчас в её голове.

И её взгляд, который бесстрашно направлен в мои глаза, он раздражает меня, выводит из себя, заставляет буквально звереть внутри!

Наши девушки так не смотрят. Наши девушки так не чувствуют по отношению к мужчине! Могут бояться, да, но всегда уважать. А здесь — презрение, словно я — низшее