Новенькая - Алёна Шахнина

За что люблю частные дома, так это за большие, светлые кухни. Быстро окидываю взглядом белый кухонный гарнитур, высокий стол с каменной столешницей и сразу лезу в холодильник.

— Одноклассники как? — донимает мама. — Подружилась с кем-нибудь?

Я смотрю на заполненные полки холодника, и аппетит резко пропадает. Захлопываю дверцу и поворачиваюсь к матери.

— Ну какие друзья, мам? Когда у меня в последний раз были друзья?

Мама протяжно вздыхает и силой усаживает меня за стол. Ставит передо мной тарелку и накладывает салат.

— Я понимаю, Лер, — тихо говорит она.

Я фыркаю и хватаюсь за вилку. Втыкаю зубчики в салат с такой силой, что они стучат и скрипят по тарелке. Ничего она не понимает. Замуж вышла уже после окончания университета, успела побыть нормальным ребенком и подростком. И не была лишена того, чего лишена я.

Самое смешное, что я даже не знаю, где мой родной город. Возможно, там, где живут бабушка с дедушкой, которых я ни разу не видела в живую. Лишь изредка болтаем по видеосвязи, но они чужие мне люди. Я никогда не была у них дома, не ела блинчики, не играла с дедом в карты. С самого моего рождения родители таскают меня по стране, иногда рассказывая мне истории, как я истерила в самолете. Смеются, вспоминая, как им было неловко. Только мне совершенно не смешно. Я самолет увидела раньше, чем первую игрушку.

В детстве это казалось забавным — переезды, новые города и впечатления. Из мегаполиса в поселок и обратно, из квартиры в частный дом. В садик я не ходила — мама никогда не работала, и не прошла ту социальную адаптацию, какую проходят почти все дети. В юности переезды перестали забавлять меня. Уже в четвертом классе я подняла первый бунт. Отлично помню, как сбежала из дома, лишь бы остаться там, где мне нравится.

Еще бы! Я так готовилась к первому в своей жизни выпускному, мне уже купили красивое платье, а у меня была важная роль — рассказывать стихи. Нас должны были повести в какой-то крутой парк развлечений, и я с дрожью в коленях ждала выпускного с начальной школы. А потом утром зашел папа и сказал, что через неделю мы уезжаем. За месяц до главного праздника в моей жизни.

Тогда мне казалось это предательством, я взяла свое платье и ушла из дома. Нашли меня, правда, быстро, но я не сильно пряталась. Не наказали, но я впервые рассказала о своих чувствах. О том, как мне это надоело. Родители покивали головой, привели домой и закрыли входную дверь на ключ. На всякий случай. Уезжала я с такими горькими слезами, что на пропускном пункте в аэропорту нас остановила полиция, подумав, что меня похитили. Вот где было неловко, а не когда я младенцем плохо переносила перелеты.

— Но если бы не папина карьера… У нас всего бы этого не было, — мама вырывает меня из мыслей и обводит руками помещение.

— Чего этого? — злюсь я. — Съемного дома? Нового чемодана? Головной боли от смены климата?

— Лер… — протягивает мама.

Я бросаю вилку в тарелку и поднимаюсь со стула. Каждый раз она пытается убедить меня, что так надо, что по-другому нельзя.

— Не надо меня убеждать, что это для моего блага! — почти кричу я. — Для моего блага мне нужен дом! Настоящий дом!

— Мы вынуждены, — оправдывается мать. — Ты же взрослая, понимаешь.

— Тогда не надо было ребенка заводить! — кричу я. — Катались бы вдвоем!

Не дожидаюсь, пока мать начнет спорить или успокаивать, и ухожу в комнату. С силой захлопываю дверь и закрываюсь на замок. Достаю из рюкзака скетчбук, беру черную ручку и начинаю рисовать. Это единственное, что у меня из постоянного. Это единственное, что успокаивает меня.

Рисовать я училась самостоятельно, скрашивая скучные часы в самолете, а потом месяцы одиночества дома. Когда у тебя нет друзей, невольно начинаешь заниматься чем-нибудь, чтобы не умереть от тоски.

Руки сами выводят овал лица, большие глаза, короткие волосы. Даже не понимаю, кого я рисую, но, когда появляются узнаваемые черты, смотрю на рисунок и медленно приходит осознание. Фантазия сама дорисовывает голубой цвет глаз, улыбку. И какого черта это получилось у меня? Быстро выдергиваю листок и рву его на мелкие кусочки.

Глава № 4 Даниил

Смотрю, как новенькая ускользает за ворота школы, и не могу ничего сказать. Она не сказала «плевать», она плюнула в меня. В меня! Перед моими друзьями! Видимо, новеньким нужно правила под роспись на входе в школу раздавать.

Точно царица, иначе никак не назвать. Дерзкая, уверенная и не понимающая, что со мной лучше не ругаться. Я же могу такую сладкую жизнь устроить, что плакать будет.

Медленно поворачиваюсь к своим — они уставились на меня и не моргают даже.

— Что стоим? — говорю я. — Гулять идем?

Не дожидаясь их, сбегаю по ступенькам и выхожу со школьного двора, подтягивая спадающий с плеча рюкзак.

— Да, уделала она тебя знатно, — хмыкает Вовчик.

— Заткнись, — рычу я. — Еще на коленях приползет проситься к нам.

— Хорош тебе, — успокаивает меня он. — Девчонок что ли мало?

Я молчу. При чем тут девчонки? Ее удостоили чести позвать в компанию, хотя еще ни одному новенькому такое не предлагали. А она показала свою дерзость. Нет, так не пойдет.

— Дань, пойдем на пляж сходим, — догоняет меня Полина и смотрит своими накрашенными глазами.

— Мне на треню скоро, — говорю я. — Завтра игра.

— Мы ненадолго, — ноет она. — Ну пойдем!

И жмется ко мне, пытается под руку взять. Делает это так небрежно, будто я не замечаю ее подкаты. Даже не ко мне, а к моему статусу и тому, кем я являюсь в школе. Не будь у меня всего этого она, и рядом бы не стояла.

— Сказал же нет! — отрезаю я. — У меня полчаса всего, потом домой.

Она обиженно надувает губы — еще одна ее дурацкая привычка. И где девчонки учатся этому? Только мне абсолютно фиолетово на ее обиды. Может прямо сейчас убежать плакаться в свою розовую подушку (наверняка у нее такая есть). Потому что у нее все розовое или близкое к этому: блузка, рюкзак, лак на ногтях, губная помада. Если бы не строгий дресс-код в школе, наверняка и брюки были бы розовыми. Вся такая ванильная, приторная девочка, от вида которой развивается сахарная кома.

— А можно с тобой на игру? — снова пищит Полинка. Ну вот, а я надеялся, что она эти полчаса будет молчать.

— Какая игра! —