Доктор Пышка для бандита. Я тебя не отпускал! - Дана Блэк

там всех медесестер и так, и так...Ты мне лучше расскажи. Что за касатик раненый? — перескочила она на другую тему и споро начала заправлять кровать чистым бельем.

— Это Дагаев, мой бывший одноклассник, — передернула плечами, когда в памяти всплыло небритое и обаятельное мужское лицо, — у нас в школе была с ним одна история...

— А сейчас, значит, целовались?

Я ахнула.

— Откуда ты…

— Да у тебя губы распухли, — Зоя усмехнулась. — И по лицу все понятно. Краснеешь, как школьница.

Я хотела возразить, но дверь в палату открылась и на пороге вырос один из бандитов.

— Готово?

— Готовим, — буркнула.

— Заканчивай одна, — распорядился он и поманил пистолетом Зою, — А ты покажи, где холодильник.

— У нас там еды нет, — Зоя бросила подушку на кровать.

— А что, пышка на диете? — тот хохотнул, чем уже почти до белого каления меня довел. — Ладно, иди показывай. А дальше сам разберусь.

Зоя вышла с ним в коридор, а я, чертыхнувшись, заправила в пододеяльник одеяло. Потом распахнула форточку на проветривание, и уже собиралась уходить, как в дверях столкнулась с Дагаевым.

— Тебе нельзя вставать, — машинально выдохнула. — Швы разойдутся.

— Не разойдутся, Малышкина, — не слишком устойчиво, но он шагнул на меня, заставив попятиться обратно в палату. Я не сопротивлялась — бывший одноклассник весит, как шкаф, и если бы я начала бороться, мы бы оба упали.

Дагаев зашел за мной и повернул замок в ручке, запирая.

Щелчок.

— Нет, даже не думай! Немедленно открой! — тут же потребовала.

— Тихо, булочка, — он хищно усмехнулся. Он облизнулся, фигуру мою черным взглядом окинув. И начал расстегивать джинсы. — Помоги принять душ.

— Тебе нельзя мочить повязку, — я уставилась на его грудь, горячую, мокрую от пота, с татуировками, которые я не хотела рассматривать, но рассматривала.

— А мы аккуратно, — он шагнул на меня и притянул к себе. Прижал к горячему телу. Я никогда еще не видела, чтобы в человеке было столько сил, столько мощи, он пышет властью, он на какой-то запредельной энергии держится, черной, порочной... — Я уже сказал, что этой ночью тебя попробую. И меня не остановит ничто. У меня колом стоит на тебя, такую сочную. Ничего поделать с собой не могу.

Я открыла рот, чтобы послать его в известном направлении!

Но не успела, он толкнул меня к двери душевой, навалился сверху.

В губы мои жадно впился.

Створка распахнулась, и мы провалились в темноту ванной.

Глава 3

Дверь душевой захлопнулась за нами, отрезала даже неяркий свет ночника, что горел в палате. Внутри было темно, тесно, пахло хлоркой и кафелем...

И Дагаевым— кровью, табаком, мужским парфюмом и потом. Я ударилась спиной о холодную стену.

И в темноте этой совсем потерялась.

Он целовал жарко, голодно, на грани.

Господи!

Мужские губы вжимались в мои с отчаянной силой, язык требовательный, наглый, проникал без разрешения.

— Пусти!

Хотела вырваться, но он поймал мой подбородок пальцами, сжал. В темноте ничего не видно, только чувствуется.

Его дыхание.

Его губы.

Его руки.

Одна — на талии, сжала бок, там, где мягко, где я вечно прячу под бесформенными халатами то, что считаю лишним. Мужские пальцы тело мое исследовали в темноте.

— Какая же ты мягкая, Малышкина, — прошептал он мне в губы, щеки языком коснулся — И горячая.

— Дагаев, отвали сейчас же!

— Нет, булочка. Как же выпустить такую из рук? Сначала я везде тебя поцелую. Потрогаю, — он прикусил мочку уха, и меня током прострелило от макушки до пяток.

Боже!

Дай мне сил оттолкнуть этого мерзавца! Этого бандита, хулигана из моего прошлого, из-за которого я страдала!

Но он продолжал целовать шею, скулы, губы...

И ужасная мысль вдруг ударила меня, как пощечина.

Как же я сильно истосковалась по мужским рукам!

Ведь Антон давно не прикасался ко мне...

Не так.

Не по-настоящему.

Он говорит: «Устал, Лин», «Голова болит», «В следующий раз». Он ложится со мной в одну постель каждый вечер и целует в лоб. И этот его следующий раз я уже полгода жду. Он не говорит про мой вес.

Но он и не хочет меня.

А эта сволочь — хочет! Я чувствую каждой клеткой желание мужского тела, прижатого к моему. И даже не заметила, как он расстегнул мои белые джинсы...

Господи, нет уж, я этого не допущу никогда!

— Не смей, руки убери! — у стены забилась. — Дагаев, нет! Прекрати, я серьезно!

— Я тоже не шучу, — его усмешка низкая, хриплая, голос полон огня. Пальцы у него ловкие, быстрые — бандитские пальцы, привыкшие к оружию, к деньгам, к женщинам. Его ладонь скользнула по моему животу ниже, к резинке трусиков.

И дальше под ткань.

Ох...

— Я хочу тебя. Ты хочешь меня. Мы взрослые люди, пампушка, и я сейчас сделаю тебе приятно по-взрослому.

— Не смей, не вздумай! Пусти я сказала! — схватилась за его плечи необъятные, оттолкнуть пытаясь.

И ахнула, когда его пальцы скользнули мне между ног.

Так легко, так морко.

— Я чувствую, как ты не хочешь, — шепнул он мне на ухо. Прижал крепче, не давая вырваться.

И начал делать свое грязное дело!

Пальцы по влаге скользили. Умело. Грубовато. И совершенно невыносимо, от его движений все сжималось и ныло, и захотелось быстрей, и сильнее...

Ах, черт!

Он не спешил, он изучал, нажимал и водил круги. Я закусила губу, чтобы не застонать, но он он будто этого и ждал.

— Молчишь, пышка? — прошептал Дагаев. — А зря. Я стараюсь доставить тебе удовольствие. И хочу слышать, как тебе хорошо.

— Не будет этого, — выдохнула. Я уже вот-вот сорвусь. — Убери руки и...

— Сейчас посмотрим, — он ускорился. Нажал сильнее.

И еще.

Еще раз.

И мир вокруг меня рухнул.

Так быстро.

Я закричала!

В темноте, прижатая к холодной плитке, с его горячей ладонью в моих джинсах, с его губами на моей шее, я взорвалась.

Изнутри.

На цветные осколки.

Волна шла откуда-то из живота, поднималась выше, ломала позвоночник, вышибала воздух.

— Да! Да! Да! — кричала в потолок.

— Какая реакция, Малышкина, — Дагаев задрал мою футболку и сжал полную, ноющую от удовольствия грудь. Пальцы впились в кружево белья, потянули. Коснулись кожи.

Он целовал.

И меня накрывало второй волной, уже медленной, сладкой.

— Какая сочная, — шептал он, целуя меня в уголок губ. — Пышка зажигательная. Я всегда знал, что под безразмерной одеждой прячется ненасытное тело.

Я дышала шумно, прерывисто. И понимала, что возвращаюсь с небес на землю.

После такого яркого удовольствия меня накрыла пустота. Оглушительная и холодная, как ведро ледяной воды.

Боже, Малышкина, что ты творишь!

Я стою