Другая сторона Элис - Кристен Леро

Я снова посмотрела на снимок. Мёртвый отец. Тринадцать лет рядом с человеком, который взял тебя под опеку и которого боится весь город.

Шрам на брови был старым. Откуда.

Не моё дело.

— Он параноик, — сказал Том. — Не в клиническом смысле. В практическом. Не доверяет по умолчанию. Доверие нужно заработать — и он проверяет не словами, а наблюдением. Смотрит долго. Ждёт.

— Как узнаёт, что можно доверять?

— Пока не знаем. Никто из наших не заходил достаточно близко. — Он взял следующий лист — таблицу, цифры. — Вот почему ты.

Я пробежала взглядом по цифрам. Поняла сразу: кто-то внутри воровал. Аккуратно. Небольшими суммами. Системно.

— Его люди подворовывают. Он это чувствует, но не может поймать. Все свои. Мартинес придёт к нему с рекомендацией: молодой специалист, дочь старого друга, умеет находить дыры. — Пауза. — Корелли возьмёт её. Ему нужен кто-то чужой, тот, у кого нет своих внутри. Тот, кому нечего красть.

— И я нахожу воров.

— Да. Реальная работа — это лучшее прикрытие. И пока ищешь воров, смотришь на всё остальное.

Я снова посмотрела на фотографию. Пустые глаза. Шрам, который давно перестал болеть. Улыбка, которая ничего не обещает. Человек, который не оставлял следов и семь держит в руках то, что убило моего отца.

— Он давит на людей, — сказал Том тихо. — Методично. Тихо. Пока они не начнут сомневаться в себе. Это его инструмент контроля. Ты должна быть к этому готова.

— Как выглядит готовность?

— Ты не реагируешь. — Он встал, отошёл к окну. — Не на молчание. Не на взгляд. Не на паузу, которая длится на три секунды дольше, чем должна. Алисия Валенсиано выросла с отцом, который умел давить. Она знает: это просто воздух. Никакого веса.

— А если начнёт проверять легенду напрямую?

— Мартинес подтвердит всё. Документы подтвердят всё. Твоя задача подтвердить себя. — Обернулся. — Именно поэтому ты здесь месяц, а не три дня.

Легенда строилась медленно. Поверх фактов — история. Отец-издатель. Мать в пансионе. Никаких братьев и сестёр. Скандал с деканом — история с диктофоном, с тихой местью, с уходом без объяснений. Я повторяла её снова и снова, пока слова не перестали жечь и не начали звучать как воспоминание.

— Повтори про декана. Без запинок.

— Декан Фишер пытался склонить меня к близости. Когда отказала — пригрозил. Я собрала записи. Пригрозила в ответ. Он отступил. Среди студентов пошли слухи.

— Слышишь разницу?

— Да. Во втором варианте я не оправдываюсь.

— Именно. Констатируешь. Каждая фраза — факт.

На семнадцатый день на стол лёг свёрток. Тридцать восьмой калибр. Шесть патронов.

К концу третьего дня работы с оружием руки не слушались. Детали падали. Я опускалась на колени, собирала, начинала снова. На третий раз за час что-то внутри начало подниматься. Что-то хуже злости. И ощущение, что руки уже не мои.

Дверь открылась. Том оценил ситуацию одним взглядом и сел рядом. Просто опустился на пол, и я отметила краем сознания, что он делает это слишком легко для человека, который всегда держит дистанцию.

— Дай.

Его руки двигались точно — разобрал и собрал за тридцать секунд. Потом положил револьвер в мои руки и наложил поверх свои.

— Чувствуешь? Здесь фиксация. Не нажимай, а поворачивай. Вот так.

Под холодным металлом его ладони были горячими. Я сосредоточилась на механике. Только на механике.

К концу недели я разбирала вслепую.

На двадцать первый день он сказал:

— Завтра. Шесть утра. Надень то, что не жалко испортить.

Полигон оказался бетонным ангаром на окраине — запах пороха и старого металла. Инструктор окинул меня взглядом и буркнул что-то себе под нос. Том не обернулся к нему — просто протянул мне наушники. В этом молчании было достаточно.

Первый выстрел случился раньше, чем я была готова. Грохот ударил физически. Отдача бросила руки вверх. Пуля ушла мимо.

— Локти, — сказал Том сзади.

Встал вплотную — его корпус образовал стену за моей спиной. Руки легли поверх моих — не грубо, не нежно.

— Чувствуешь разницу? Ты зажимаешь. Оружие не враг. Пусть будет тяжёлым — не борись с весом, работай с ним.

Второй выстрел лёг в мишень. К концу часа последние три дали кучу.

Когда вышли, уже темнело. Инструктор курил у выхода — проводил нас взглядом, ничего не сказал.

Том кивнул на закусочную через дорогу. Я ожидала молчаливую дорогу домой. Вместо этого — деревянные столы с клеёнкой, меню под стеклом, радио на стойке. Джаз едва просачивался сквозь шум кухни.

Он сел в дальний угол — спиной к стене, лицом к входу.

— В Майами ты ходила в такие места? — спросил он.

Я поняла сразу. Проверка.

— Редко. — В голосе появилась та лёгкая небрежность, которую я репетировала. — Отец считал, что настоящая еда требует белой скатерти. Но я иногда ускользала, когда хотелось побыть собой, а не дочерью издателя.

— Куда ускользала?

— Кубинский ресторанчик на Калле Очо. Маленький. Хозяин знал меня там по имени.

Он слушал. Не так, как слушают на уроке. По-другому. Я уже начинала различать это «по-другому».

— Твой отец, — сказал он. — Он знал кем ты станешь?

Вопрос был технический — про Алисию. Но интонация была другой.

— Нет. — Он думал, что знает. Считал, что видит людей насквозь. Но меня читал неправильно. Принимал осторожность за мягкость.

Том посмотрел на меня. Что-то в глазах. Будто слова попали не в легенду, а куда-то рядом.

— Мартинес, — сказал он, возвращаясь. — Он дружил с отцом Алисии двадцать лет. Для него эта рекомендация не работа. Это долг перед памятью друга.

Я подумала о старике с фотографии. Как придёт к Корелли. Как будет говорить о девочке, которую помнит. Как не будет знать, что та девочка мертва, а её имя теперь моё.

— Это нечестно по отношению к нему.

Том посмотрел на меня — без осуждения и без оправдания.

— Да, — сказал просто.

Не добавил ничего. Я смотрела на его руки, спокойные, без лишних движений. Подумала: он давно живёт с этим.

Мы доели молча.

Вышли молча. Чикаго встретил нас холодом.

Том отвёз домой. У лифта он остановился.

— Завтра последняя неделя. Живая отработка — ресторан, переговоры, давление. — Пауза. — Вопросы?

— Один. Мартинес встретится со мной до того, как я пойду к Корелли?

— Да. Короткая встреча, нейтральная территория.

Он уже повернулся к лифту, когда я спросила — негромко, не планируя:

— Он любил её? Мартинес. По-настоящему.

Том остановился.

— Да, — сказал наконец. Тихо. — По-настоящему.

Ворота лифта закрылись.

Квартира встретила меня темнотой и запахом чужого пространства, которое я всё ещё не научилась считать своим.

Ресторан назывался «Белла Наполи» — не вывеска, просто медная