Юлька в поисках любви - Мари Соль

И долго ещё отзывалась в ушах эта слишком правдивая фраза:

— Скоро зазвучит эхо нового дня, начинай его без меня.

Не буди меня, освободи меня…

Глава 4

Ещё до того, как открыть глаза, я понимаю, что голая. Сосок упирается в руку, а рука утопает в пуховой подушке. О, Боже мой! Где я? Только пусть это будет не чья-то постель.

Помню, вчера, я знакомилась с кем-то. И даже дала телефон… подержать. Вроде некто вбил свой в мою записную. На этом и всё? Или…

Босой ступнёй, медленно, чтобы не разбудить лежащего рядом со мной, я веду по кровати. Всё дальше и дальше… Пока нога не упирается во что-то твёрдое. Это стена? Осторожно открыв правый глаз, вижу клетку. И Кешу.

Он будто ждал моего пробуждения. И тут же приветствует. Но вместо «Доброе утро», которому Ромик не смог его выучить, произносит знакомое:

— Ррома хоррроший! Крррасавчик!

Я бы поспорила, но не сейчас. Сейчас я лишь рада тому, что проснулась в любимой постельке. И никого рядом нет, кроме болтливого какаду.

Дверь открывается. Видимо, мама давно караулила, стоя снаружи. Ждала, пока Иннокентий подаст ей сигнал.

— Вот она! Проснулась, спящая красавица! — произносит начальственным тоном.

Я забыла сказать. Моя мама — начальник. Она финансист, только в смежном отделе. А я бухгалтер — в другом. В какой-то степени это подвигло меня к переезду. Встречаться в пределах работы, ещё и жить вместе — это уже перебор.

— Мам, не кричи, — мой мучительный стон, равнодушно воспринятый ею, остаётся витать.

Мама усиленно машет перед собой полотенцем. Ставит на тумбочку полный стакан. И подходит к окну.

— Посмотри, на кого ты похожа! — створка окна открывается, мартовский воздух врывается внутрь, — Если будешь вести себя так, то уж лучше съезжай! Я не в том возрасте, чтобы терпеть выкрутасы.

Распахнув одеяло, лежу. Нет сил даже ноги с постели спустить. Голова нещадно болит, во рту сухо.

— Это водичка? — шепчу и тянусь к стакану.

Мама стоит, сцепив руки. Смотрит с укором, но мне всё равно.

— Аспирин! — громогласно вещает она.

Пью шипучку практически залпом. И, опрокинувшись навзничь, продолжаю лежать.

— Вы зачем напоили ребёнка? — прилетает от мамы.

— Какого ребёнка? — я, щурясь, смотрю на неё.

— Кирюшу! — мамин образ мутнеет на фоне окна.

— Ох, — возвращаюсь в исходную, — Тоже мне, ребёнка нашла! Да этот ребёнок нас за пояс заткнул.

— Я поручила тебе, думала ты взрослая женщина. А ты? На кого ты похожа? Ты только глянь на себя, — сокрушается мама.

Взяв с полочки зеркальце, она торопливо подходит и тычет мне в нос.

— Мамуль, ну отстань, — закрываю глаза.

— Поднимайся! Приводи себя в чувство. Сегодня уборка.

— Воскресенье же! — спешу возразить.

— Вот именно, что воскресенье, — соглашается мама.

Успеваю заметить, на ней не домашний халат, а рабочий костюм для уборок. Лосины и майка, в которых мы делали в нашей квартире ремонт. На них даже пятна остались от краски.

— Мам, я тебя умоляю, — стону, как израненный зверь.

Но мать беспощадна в своей чистоплотности. Кроме привычки командовать, расходовать деньги с умом, она ещё крайне дотошна. Помню, могла выговаривать мне, если я недостаточно тщательно мыла тарелки. Если вешала мокрое полотенце обратно на крючок, в то время как надо на батарею. Или, вынув из ящичка что-то, не клала на место.

В общем, частенько я думаю, папа ушёл неспроста…

— Трудовая повинность, — звучит её вкрадчивый тон, — К тому же, тебе не помешает сбросить пару кило.

Я накрываю свой зад одеялом:

— Спасибо, мамуль, ты умеешь утешить.

— Ты птицу кормила?

— Его Иннокентий зовут.

Услышав своё прозвище, Кеша в тот же момент оживляется:

— Крррасавчик! Кеша крррасавчик!

— Сейчас покормлю, — добавляю в подушку, и силы опять покидают меня.

— Давай, поднимайся! Тёть Любе позвони, объяснись. Я не собираюсь за тебя извиняться, — говорит мама так, будто мне девятнадцать. Нет, шестнадцать! И я поздно пришла с дискотеки.

Хоть одно преимущество. Можно опять почувствовать себя юной и беззаботной. До тех пор, пока мать, или зеркало, не поставят тебя перед фактом.

Смартфон начинает жужжать. Вижу Олькино фото. Она у нас блонди! Красотка, каких поискать.

— Легка на помине, подруга твоя, — бросает мамуля. Качнув головой, оставляет меня со смартфоном один на один.

Беру трубку:

— Лёль!

— Это я, — отзывается голос подруги. Не намного бодрее, чем мой.

— Ты как?

— Херовато. А ты?

— Не могу материться, мама близко, — говорю, и тону в тёплой неге постели. Ощущаю, как боль отступает. Аспирин, вероятно, начинает меня исцелять.

— Вот это вчера мы гульнули, конечно, — смеётся подруга, — Твои 33 я запомню надолго.

— Ты как домой добралась?

— Так я и не дома, вообще-то, — таинственно делится Олька.

— У Руслана? — вздыхаю.

Я бы тоже не прочь приложить своё тело к другому, мужскому. У Лёли есть Русик, у Дашки — Васёк. А мой удел — жить рядом с птицей.

— Если бы, — хмыкает Лёлька.

— В смысле? — я потрясённо сажусь. Отчего много мелких букашек начинают свой бег вокруг моего изголовья.

— Музыкантов помнишь? — эту фразу она почти шепчет в динамик.

— Каких музыкантов? — я напрягаюсь, но помню лишь музыку. Чей-то приятный ласкающий бас исполнял всем знакомую песню про белых лебедей на пруду.

— Ну, короче, они под конец вечера пели на сцене. Так вот, я с вокалистом, — хихикает Олька.

— А как же Руслан? — говорю.

— Ну, а что? Я свободная женщина! — сквозь похмельный дурман просыпается в Лёле гордячка.

Она запросто может вот так, поменять ориентир. Я же всегда относилась к мужчинам, не как к дополнению, а скорее считала себя таковым. Принимала чужие условия, делала вид, и цеплялась за тех, кто во мне не нуждался.

— А у тебя как? Срослось с гитаристом? — интересуется Олька.

— С каким гитаристом? — я хмурюсь.

— Ну, был там один. Или двое, не помню, — вещает подруга.

— Или двое? — от удивления я не могу удержаться внутри вздох.

— Ну, вокалист-то один, а музыкантов там много было, — торопливо лопочет она. Видно тот самый певец до сих пор где-то рядом.

— Как его звали? — говорю я, имея ввиду гитариста.

И что есть сил, вспоминаю упругость гитарной струны.

— Прикинь, я понятия не имею! Со мною такое впервые. Обычно я знаю, с кем сплю, — шепчет подруга.

— Да я не про…, - начинаю, — А ладно!

— Слушай, а Кира-то как? — уточняет она.

Я вспоминаю Кирюткины стоны, когда я вручила её в руки старшего брата. Тот, видно, не стал покрывать похождения младшей сестры. Доложил обо всём. Вот, стукач!

— Да, нормально,