Когда имеешь дело с драконами - Дана Свифт

Дверь тихо скрипит, когда заходит мама. Мгновение мы смотрим друг на друга, словно незнакомцы. Тени скрывают огненный оттенок ее рыжих волос и россыпь веснушек на переносице и щеках.

– Ты спал?

– Нет, просто… – Не могу же я сказать ей, что мучительно пытаюсь вспомнить те несчастные пятнадцать минут. – Размышлял.

– Я принесла тебе настой.

– О. – Это неожиданно, ведь я сам завариваю себе серебряный настой с тринадцати лет. «Не рассчитывай, что кто-то будет делать это за тебя», – всегда говорит отец, обычно сразу после того, как мама или я подаем ему кружку. – Спасибо.

Она протягивает мне полную чашку с теплой жидкостью. В ней плавают хлопья серебристого драконьего металла, призванные ускорить заживление моей сломанной руки. Одним глотком я выпиваю содержимое. Сегодня мне пришлось столько раз пить эту гадость, что во рту ощущается стойкий металлический привкус.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает мама.

Я поправляю перевязь.

– Все в порядке.

Она колеблется, прежде чем обнять меня.

– Джеймс, я…

Мое сердце колотится в груди. Мы переходим от неожиданного к чему-то по-настоящему редкому. Неужели она собирается извиниться? Признать, что…

– Давай поговорим начистоту, – тихо говорит она.

Я неловко прижимаюсь к ее плечу, не привыкший к объятиям. Серебряные нити ее платья покалывают кожу, в отличие от мягкой подушки. Слова «Ты первая» уже готовы слететь с языка, но мама продолжает:

– Мне так страшно, – признается она и тут же отстраняется, словно начав открывать правду, боится потерять время на что-либо другое. – Я говорила с тетей Рошин из Хардсилла. Она согласна взять тебя на лето. А после…

– Нет, – вырывается у меня. Это происходит непроизвольно. Паника обнажает мои истинные намерения. Хардсилл – город маминого детства, один из самых северных и знаменитых в Тулине. Я предполагал, что она попытается отправить меня подальше, поэтому заранее подготовил аргумент и возможное решение. – Я не хочу далеко уезжать от Форсена. Мне нужно быть рядом с Хортом.

– Джеймс, – вздыхает она. – Этот дракон не важнее твоей жизни.

Моей жизни? Словно мое пребывание здесь равносильно ее утрате. Вот что так сильно пугает маму. По телу пробегает холодок, рука снова пульсирует. Есть другие пятнадцать минут, которые я предпочел бы стереть из памяти.

– Хорта лечат в заповеднике Уолшей. Что, если я побуду там, с ними?

Озвучить это – словно бросить спичку в порох. Напряжение в груди отсчитывает секунды до взрыва. Я всматриваюсь ей в глаза, пытаясь уловить реакцию, пока она не успела ее скрыть.

– С Уолшами?

Выражение ее лица меняется. Кажется, мама мысленно прикидывает часовую дорогу из города в сельский заповедник. Очевидно, что это гораздо дольше, чем минута, которую мой отец тратит на путь по коридору.

– Папа все равно будет заставлять меня каждую неделю проверять Хорта. Лучше я останусь там и буду работать на них. Слышал, доктор Уолш ищет помощника на лето. Мы можем сказать всем, что это стажировка.

– Меня не волнует, что подумают люди. – Вот это да. Должно быть, впервые в жизни. – Почему ты вообще хочешь работать? – Несколько рыжих прядей выбиваются из пучка, когда мама встряхивает головой, словно осознав что-то. – Из-за полной стипендии? Ты все еще зациклен на этом, даже после…

Я замираю. Ее взгляд прикован к моей руке. Это не первая моя перевязка или гипс, но по ее реакции кажется, что это так.

– Я же говорил тебе, что подал заявление.

– Знаю, – отвечает она. – Но я бы хотела, чтобы ты…

– Ты сама сказала, что это лучше, чем гонки.

– Да. – В ее голосе слышится поражение. – Это лучше, чем гонки.

Хорошо помню, как мама впервые признала это здесь, в тишине моей комнаты. Те ее слова, два года назад, до сих пор звучат в моей памяти. Они стали для меня маяком – надеждой на иное будущее и другой путь.

Я чувствую, что она согласна со мной. Поэтому остается лишь одна часть головоломки, которую я не могу решить в одиночку.

– Мне нужна помощь, чтобы убедить Уолшей дать мне работу и принять меня на все лето.

Мама хмурится:

– Уолши работают на нас уже много лет.

«С» нами, а не «на» нас. Доктор Уолш – ветеринар, которого мы нанимаем, а не тот, кем мой отец может командовать и манипулировать с помощью денег. Это принципиальное отличие. Их не подкупить, потому что настоящий талант не продается.

– Мы их убедим. – В ее голосе нет ни капли сомнения, лишь сталь, выкованная суровым воспитанием в Хардсилле. – Я не вижу никаких препятствий для этого. Мы просто не позволим им нам отказать.

Глава 3. Когда парень, которого ты ненавидишь, переезжает жить к тебе

ФАРРЕН

Уж не знаю, как это происходит и почему, но с тех пор, как я спасла Джеймса Мёрфи, я очень остро чувствую на себе его взгляды. Может, потому, что он особо и не скрывается.

Даже здесь, в пятнадцати километрах от города, на просторах семейного заповедника драконов, я не могу избавиться от этого навязчивого ощущения. Когда я парю в нескольких метрах над землей на спине Хорта, меня внезапно охватывает жуткое чувство, будто меня пристально изучают. По коже бегут мурашки, и я ерзаю в седле, ругая себя.

«Джеймс Мёрфи не проделал такой долгий путь и не стоит за твоей спиной, придираясь к твоей технике полета на его драконе».

Но внутренний порыв берет верх. Я оборачиваюсь. И, представьте себе, он действительно стоит там – как всегда, с идеальной осанкой, золотисто-каштановыми волосами, растрепанными ветром, и россыпью веснушек на лице. Разумеется, с этой его фирменной самодовольной ухмылкой с плотно сжатыми губами, без которой он, кажется, и шагу ступить не может.

Я не склонна драматизировать, но в данный момент меня охватывает дрожь. Страх, густо замешанный на адреналине, заставляет кожу покалывать.

Хорт тут же покрывается серебром, а после резко разворачивается, готовый встретиться с любой угрозой, что так меня напугала. Но как только он видит Джеймса, то приходит в неистовое движение. Зверь весом в тонну узнает своего всадника. Серебро исчезает так же быстро, как появилось, обнажая его естественную ярко-оранжевую чешую.

У меня остается всего пара секунд на панику, прежде чем Хорт, охваченный восторгом неожиданной встречи, сбрасывает меня со спины. Плечо пронзает боль, но инстинкты берут верх, и я делаю кувырок. Поднимаясь в приседе, я ощущаю лишь уязвленное самолюбие и смущение. Очки потеряны, и все, что находится дальше трех метров, превращается в расплывчатое пятно. Увы, в двух с половиной метрах я