Корица, вино и немного желания - Элис Рид

Она провела ногтем по строке расписания и закрыла книгу.

— Ты сейчас говоришь как человек, который месяц назад спал на журнале.

— Поэтому и говорю.

Мара со страницы старого отказа смотрела на нас невидимо: девушка, которая верила, что настоящая жизнь начнётся после роли. Я поднялась в комнату и стала читать сцену вслух. Не перед зеркалом. Зеркало всегда соглашалось с выражением лица, которое я ему давала.

К полуночи я знала текст. Не знала, смогу ли исполнить просьбу Восса «слушать указания». В прошлых пробах я слышала замечание как обвинение и отвечала эффектом. Теперь написала на полях: «Задача важнее впечатления».

Красный шарф Нив оставила на стуле. Я повязала его один раз, сняла и положила обратно.

Сверху лежало первое: «Яркая внешность, недостаточная подготовка». Я прочла его, накрасила губы бордовой помадой и начала учить текст.

На третьем повторе снизу позвала Элиза. Ужин остывал, а наша кухня считала опоздание нравственным недостатком независимо от будущей карьеры.

Стол стоял под низким окном, выходившим в сад. За стеклом яблони чернели на фоне ранних сумерек; в отражении я видела нас четверых — Элизу у плиты, Адриана с закатанными рукавами, Нив над сахарницей и себя в бордовой помаде, слишком нарядную для тушёной капусты. После сентября место Адриана за столом перестало быть гостевым. Он всё ещё спрашивал, где лежат ложки, хотя прекрасно знал.

— Восс дал ей сцену, — сообщила Нив.

— Нив, ты можешь иногда позволить мне эффектно объявить новость?

— Ты ждала семь минут.

Элиза поставила передо мной тарелку.

— Это проба или роль?

— Маленькая сцена. Возможно, даже с репликой.

Она спросила, когда, что нужно подготовить и кто будет присутствовать. Ни одного «наконец». Ни одного опасения, что кино увезёт меня из дома. Я всё равно услышала оба и чуть не ответила на них.

— Я справлюсь, — сказала я.

— Я не сомневалась.

Элиза поставила передо мной тарелку, не меняя того самого выражения лица.

— У тебя лицо сомневается.

— У меня лицо человека, который видел, как ты репетировала Джульетту на крыше и сломала водосток.

Адриан поднял глаза от хлеба.

— В каком возрасте?

— В семнадцать, — ответили сёстры одновременно.

Вот откуда иногда бралось зеркальное звучание семьи: общее несчастье мы пережили достаточно раз и запомнили одинаково.

Я рассказала про отражатель, площадку и замечание Восса. Пока говорила, ловила себя на привычном желании сделать день смешнее и ярче, чем он был. Убрала историю о режиссёре, который якобы онемел при виде меня. Оставила промахи с отметкой на полу и то, как руки дрожали после первого удачного дубля.

— Значит, тебе понравилась работа, — сказал Адриан.

— Мне понравилось, что красота не помогла встать на метку.

Он обдумал это, смазывая маслом кусок хлеба с врачебной тщательностью.

— Странный критерий удовольствия.

— Для меня новый.

После ужина Элиза ушла закрывать лавку, Нив понесла Солю кусок яблока, который он не просил. Я осталась мыть посуду с Адрианом. Он ополаскивал чашки слишком тщательно, как человек, привыкший к медицинской чистоте.

— Она будет волноваться, если вы уедете, — сказал он.

— Я знаю.

— Но не поэтому вам нужно остаться.

Я поставила тарелку на сушилку.

— Вы всегда разговариваете как справочник по границам?

— Только после того, как нарушил несколько собственных.

Он не раздавал идеальные советы. Просто признался, что тоже учился жить в нашем доме. Я вытерла руки и вернулась к тексту.

До полуночи сцена перестала быть набором красивых реплик. Я знала, в какой момент горничная лжёт хозяйке, где хочет сбежать, почему всё-таки остаётся. Перед зеркалом лицо само находило выгодный угол. Поэтому я отвернула его к стене.

Не эта роль

Перед моей пробой в коридоре сидели двенадцать женщин и четверо мужчин, сопровождавших жён, сестёр или собственное любопытство. Мужчины смотрели на меня охотнее женщин. Один немедленно уступил стул, второй предложил воду, третий спросил, не виделись ли мы на ярмарке. Виделись. Я танцевала тогда с его братом и позволила ему помнить событие в более личной редакции.

Я приняла воду, отказалась от стула и никому не дала повода решить, что внимание означает преимущество. Это было почти обидно: привычный набор средств прекрасно работал на коридор и совершенно не действовал на закрытую дверь зала.

Когда ассистентка назвала моё имя, все четыре мужчины посмотрели мне вслед. Дэниел Восс — нет. Он проверял отметки на страницах и поднял глаза только после того, как я встала на нужное место.

Так я впервые почувствовала разницу между тем, чтобы на меня смотрели, и тем, чтобы меня оценивали за работу.

— Тише, — сказал Дэниел Восс.

Я стояла в городском зале под белым светом и держала воображаемое письмо от жениха, погибшего на войне. В первом прочтении я дала залу горе, которое можно было увидеть с последнего ряда. Восс сидел в третьем.

— Не показывайте нам, что она страдает. Попробуйте не позволить матери заметить.

Я начала снова. Убрала дрожь из голоса, перестала ломать пальцы и прочла реплики так, словно обсуждала погоду. На последней строке у меня получилось: не слеза, не вздох, а пауза перед тем, как сложить письмо.

Ассистентка Восса подняла глаза.

— Спасибо, — сказал он. — Для этой роли нужен другой типаж. Оставьте данные для массовки, если хотите.

Он не был слеп. Когда я входила, его взгляд на секунду отметил лицо, рост, фигуру и цвет волос — профессионально, почти бесстрастно, как костюмер отмечает длину рукава. Потом красота перестала быть аргументом. Для хозяйской дочери искали хрупкую девочку лет восемнадцати; мои мягкие плечи, заметная грудь и привычка занимать пространство делали меня женщиной, которую трудно принять за ребёнка. В другой комнате это могло быть властью. Здесь было несоответствием техническому заданию.

Никакой жестокости. Никакого тайного злодея, которого можно обвинить. Только точный отказ.

Я вышла через боковую дверь, потому что главная была занята людьми, ещё верившими в свою очередь. Том стоял у стены с ящиком электрических кабелей.

— Если скажешь, что они ничего не понимают, я столкну тебя в декоративный фонтан.

— Фонтан без воды.

— Значит, будет больнее.

Он поставил ящик.

— Во втором прочтении ты перестала стараться понравиться. Там получилось.

— Получился отказ.

— Отказ был про лицо и возраст героини. Работа — про то, что ты сделала после замечания.

Том не утешал. Он видел именно ту секунду, которой я сама гордилась и которую собиралась выбросить вместе со всем остальным.

— Тебя никто не просил смотреть.

— Я прокладывал кабель.

Том поднял моток, всё ещё лежавший у его ботинка, как вещественное доказательство.

— Спиной к сцене?

— Иногда оборачиваюсь на шум.

Я прошла мимо него. До дома держалась прямо. В комнате сняла платье, сложила его слишком аккуратно и спустилась в библиотеку.

Книга Морвейнов лежала на новом столе. После истории Элизы