Под защитой стального серафима - Кара Уайлд

Я останавливаюсь, и пауза длится дольше, чем положено.

— Лог пятый. Она изучала мои крылья. Её выражение лица было незащищённым, и, думаю, она не собиралась показывать это. Я почувствовал нечто, чему не могу дать имя. Это не была гордость. Это было…

Мой монотонный голос снова срывается.

— Это нарушение пятой заповеди. Я возжелал тепла живых и искал утешения во плоти. Запрашиваю Очистку.

Протокол запускается. Я жду того самого чувства, что говорит мне: грех стёрт, я чист. Оно приходит — слабое и неубедительное. Лицо Джессы по-прежнему запечатлено в моей памяти. Её голубые глаза, то, как у неё отвисла челюсть, когда я сказал об исповеди, мягкость в её голосе, когда она признала мои крылья. Моё Эфирное Ядро не отпускает этот образ. Я буду нести его в себе, хочу я того или нет.

Брат Толливер отсоединяет кабель и закрывает панель у меня на шее. Я встаю, киваю ему и выхожу.

Я пробираюсь на крышу здания. Ноябрьский воздух обжигает. Я расправляю крылья — все четыре метра — и замираю на самом краю, прежде чем сделать шаг в пустоту.

Я не чувствую лёгкости, которая должна приходить после исповеди. Я чувствую дезориентацию, а под ней — тревогу. Я знал, что должен был отказаться от этого задания. И я пытался.

Я лично ходил к директору «Монстра» и просил отправить Юнит 01, Зариэля — единственного из двенадцати серафимов, кто работает с женщинами. Но Зариэль был на другом объекте, и его нельзя было отозвать. У АБМ было два провалившихся оперативника и клиентка, у которой кончалось терпение и которая требовала деньги назад. В этот раз директор хотел лучшее, что есть у агентства, и этим лучшим был я. На этом разговор был окончен.

Я лечу на юг, наблюдая, как город сменяется автомагистралями, затем открытыми полями и длинной серой линией побережья. Пока мир проносится внизу, я делаю единственное, что удерживает меня на плаву, когда кажется, что я теряю рассудок.

Я читаю десять заповедей.

Первая: ты должен говорить только правду; ложь — это ржавчина духа.

Вторая: ты не должен спать, пока враг бодрствует; твои глаза никогда не должны закрываться.

Третья: ты должен разить нечестивых без жалости; твоя рука никогда не должна дрогнуть.

Четвертая: ты должен стать гробницей для тайн твоего господина; то, что сказано тебе, умирает вместе с тобой.

Пятая: ты не должен жаждать тепла живых и не должен искать утешения во плоти.

Шестая: ты должен быть стеной между невинными и тьмой; твоё тело — металл, который не может сломаться.

Седьмая: ты не должен проявлять милосердия к тем, кто нарушает мир; закон не прощает.

Восьмая: ты должен чтить свой долг превыше собственной жизни; обещание — это твоя душа.

Девятая: ты не должен чувствовать страх или боль; ибо ты металл, а металл не плачет.

Десятая: ты должен принять тишину, когда твоя работа завершена; не сопротивляйся деактивации.

Атлантика раскрывается подо мной, на горизонте показываются скалы — тёмные на фоне грозового неба. Начинается дождь.

Есть одна заповедь, которая священнее остальных. Так было не всегда. Давным-давно все они имели равный вес в моём программировании. Но после изменений, которым подверглось моё механическое тело тридцать лет назад, соблюдать пятую заповедь становится всё труднее. Вот почему иногда мне приходится повторять её про себя снова и снова.

Ты не должен жаждать тепла живых и не должен искать утешения во плоти.

Замок вырастает перед глазами, стоит мне завернуть за последний поворот прибрежной дороги.

Холлоумир нависает над обрывом, вычерчивая мрачный силуэт на фоне свинцового неба — воплощение ночного кошмара: крошащийся камень, обглоданные временем башни, плющ, оплетающий стены, которые, кажется, готовы рухнуть от любого порыва ветра. За ним разверзлась бездна утёсов, и даже здесь, в сотнях метров, слышно, как яростный Атлантический океан разбивается о скалы.

Я проторчала за рулём пять часов, пытаясь сбежать от этого места, провела ночь в лондонском отеле, который был мне не по карману, сидела в переговорной с Ясмин Байард и убеждала себя, что держу ситуацию под контролем.

И вот я вернулась.

Лондон пошёл мне на пользу. Поездка дала несколько часов тишины, шанс существовать в мире, где не витают призраки пяти веков неудач Холлоуэев. Я перезарядилась. Мне это было необходимо, потому что, стоит мне войти в туннели, никакая подзарядка уже не поможет.

Я паркую арендованную машину прямо у домика привратника. Это единственная часть поместья, пригодная для жизни — небольшое каменное строение, которое Гаррик Тремейн поддерживает в порядке десятилетиями. Его семья стережёт этот замок с 1889 года, с того самого момента, как мои предки бросили всё и сбежали в Америку. Гаррик — пятое поколение, и после смерти отца он тянет эту лямку в одиночку. Я знаю, у него где-то в Британии есть родня. Сын и две дочери, если память не подводит. Сомневаюсь, что хоть кто-то из них захочет продолжать фамильную традицию присмотра за Холлоумиром. Если я взломаю сейф, мы наконец-то сможем освободить семью Тремейнов от этого проклятия.

Я яростно чихаю. Шаря в бардачке, выуживаю бумажный платок и сморкаюсь; нос красный, кожа натёрта до мяса — и так уже несколько дней. Глаза слезятся. Ненавижу эту простуду. Подцепила её при первом же спуске в туннели, и с тех пор она меня не отпускает.

Выхожу из машины и вижу Кастиена — он застыл возле дверей домика.

Ну конечно, он добрался первым. Он же, чёрт возьми, умеет летать.

Рядом с ним топчется Гаррик. Старик стоит в паре метров, уставившись на Кастиена с выражением, которого я никогда на его лице не видела. Благоговение. Будто перед ним не машина, а святая святых. Насколько я знаю, Гаррик не религиозен, но сейчас он выглядит так, словно лицезреет ангела Господня.

Я подхожу ближе, ещё раз вытирая нос, и запихиваю платок в карман.

— Мистер Тремейн, — окликаю я.

Он отрывает взгляд от Кастиена и смотрит на меня.

— Мисс Холлоуэй. Как доехали?

— Нормально. Долго, но нормально.

— А дела в Лондоне?

— Успешно. — Я бросаю быстрый взгляд на Кастиена — он стоит неподвижно, не проронив ни звука. — Я нашла то, что искала.

Гаррик медленно кивает. Его глаза на мгновение возвращаются к Кастиену, а потом снова ко мне.

— Голодны? Я сварил куриный суп. Подумал, вам поможет от вашей простуды.

— Спасибо, мистер Тремейн. Я зверски голодна.

— Через полчаса будет готово.

Он кивает, бросает на Кастиена последний