Порочные намерения - Джей Ти Джессинжер

— Это один из самых тщательно охраняемых секретов в мире, наравне с рецептом KFC. О краже знали лишь несколько высокопоставленных сотрудников института, и все они, кроме двоих, уже мертвы. Даже Цукерман и секретарь ничего не знают.

Я слишком резко поворачиваю, но Мариана даже не замечает этого. Она просто продолжает смотреть на меня широко раскрытыми глазами, приоткрыв рот. Наконец она спрашивает: — Откуда ты знаешь?

— Потому что, как я уже говорил тебе раньше, я тот еще засранец, детка.

Мы мчимся по темным улицам, мимо проносятся деревья и фонари, и на протяжении многих миль не слышно ничего, кроме шума двигателя и тихого радио. После паузы она снова заговаривает.

— Откуда ты знаешь о Капо?

Я тяжело вздыхаю.

— Сколько раз мне нужно тебе сказать, что я действительно хорошо справляюсь со своей работой, чтобы ты мне поверила?

Мариана откидывается на спинку кресла, закрывает лицо руками и делает долгий, медленный вдох. Проходит несколько минут, прежде чем она снова заговаривает, и когда она это делает, ее голос звучит так тихо, что я почти не слышу его.

— Так что… по сути… ты только что спас мне жизнь.

— И Рейнарду, — замечаю я, стараясь не выглядеть самодовольным, но у меня это совершенно не получается.

— Но… — Она опускает руки и безучастно смотрит в лобовое стекло. — Я не могу вернуться с пустыми руками. Если я вернусь к Капо ни с чем…

— Ты никогда не вернешься к нему, Мариана, — резко перебиваю я. Она смотрит на меня, выглядя смущенной. — Ты позволишь своему мужчине разобраться с этим, слышишь меня? А теперь, тебе нужно что-нибудь забрать в твоем захолустном убежище, прежде чем мы отправимся в Нью-Йорк?

Она издает тихий, невнятный звук, выражающий потрясение.

Я принимаю это за отказ и жму на газ, двигаясь к федеральной автостраде.

И направляюсь домой.

Глава СЕМНАДЦАТЬ

Мариана

Я не знаю, как долго я проспала, но, когда очнулась, в лобовое стекло лились лучи утреннего солнца, а Райан открывал пассажирскую дверь.

— Ну же, Ангел, — говорит он, поднимая меня на руки. — Мы дома.

Я бормочу что-то в знак протеста против того, что со мной обращаются как с багажом, но я так измотана, что сдаюсь без особого боя. Я обмякаю на его широкой груди, а Райан захлопывает за собой дверцу машины.

Он усмехается.

— Ты тяжелее, чем кажешься.

— А ты глупее, чем кажешься, — бормочу я. — Еще одна шутка насчет моего веса, и ты покойник.

— Боже, мне нравится, когда ты угрожаешь мне физической расправой.

Мои ноги свешиваются с его руки, пока Райан идет через закрытую парковку к невысокому кирпичному зданию без окон на первом этаже. Он останавливается перед металлической дверью без ручки.

— Суперархиэкстраультрамегаграндиозно, — говорит он, обращаясь к двери.

В замешательстве я поднимаю голову и щурюсь, глядя на него.

Он пожимает плечами.

— Ну, я люблю Мэри Поппинс. Можешь меня осуждать.

Дверь бесшумно открывается, и нашему взору предстает освещенная стальная камера шириной около полутора метров и высотой около двух с половиной метров. Когда Райан заходит внутрь, дверь за нами закрывается. С тихим звоном камера начинает опускаться.

— Ты живешь недалеко от центра Земли? — спрашиваю я его профиль.

— Ага, — мгновенно отвечает он. — Вот почему я такой горячий.

Райан ухмыляется. Я закрываю глаза, чтобы не видеть этого, и прижимаюсь головой к его шее.

— Где мы находимся?

— Я же сказал тебе. Дома.

— Нет, где?

— Похоже на Бронкс.

— Так не бывает. Либо — это Бронкс, либо нет.

— Обычно я бы с тобой согласился, но в данном случае есть небольшой простор для маневра, учитывая, что мы говорим не о горизонтальных координатах.

Лифт останавливается, двери открываются, и Райан выходит в кромешную тьму.

— Капли дождя на розах, — произносит он.

Потолочные светильники загораются ровными рядами, освещая холостяцкую берлогу, которая, вероятно, была воплощением мечты каждого мужчины о таком месте с тех пор, как появился этот термин.

Высокие потолки. Кирпичные стены. Полированные бетонные полы. Много стальных балок и стеклянных поверхностей, а также кожаная мебель. На стене висит телевизор размером со школьный автобус, рядом с черно-белой абстрактной картиной, изображающей обнаженных женщин. Ни одной декоративной подушки или яркого цвета в поле зрения.

— Капли дождя на розах?

— И усы у котят, — говорит он, кивая.

Я смотрю на него.

— Яркие медные чайники и теплые шерстяные варежки?

Он сияет.

— Ангел! Ты знаешь о «Звуках музыки»19!

Я осматриваю его подземное убежище. Оно излучает мужественность и управляется голосовыми командами, взятыми из фильмов с Джули Эндрюс. Я обдумываю свое затруднительное положение.

На ум приходит только одно разумное объяснение.

— Я мертва, не так ли? Просто скажи мне прямо. Вчера в меня стреляли, и теперь я мертва. А это… чистилище?

Райан усмехается.

— Это рай, детка!

— Рай? Я в этом сомневаюсь.

— Это стодесятидюймовый телевизор сверхвысокой четкости! А это, — он разворачивает меня к себе, указывая в сторону большой кухни, сверкающей приборами из нержавеющей стали, — кухня профессионального шеф-повара с грилем, сковородкой, печью для пиццы с двойными стенками и инфракрасным грилем…

— Возможно назвать это чистилищем было слишком великодушно.

Райан поджимает губы и рассматривает меня.

— Я знаю, что тебе нужно, — произносит он. Затем проходит через гостиную, мимо гигантского телевизора и картин в стиле ню, мимо встроенного винного погреба и барной стойки, огибает стену, полностью покрытую живыми суккулентами разных оттенков зеленого, коричневого и серого, и направляется в свою спальню.

Он останавливается перед кроватью размером примерно с железнодорожную платформу. Одеяло и простыни черные, как и подушки. На черной прикроватной тумбочке стоят три красные свечи. По полу раскинулся пушистый черный ковер.

— Так со сколькими вампирессами ты обычно спишь в этой штуке?

— Вампирессами?

— Вампир женского пола.

— Почему бы просто не сказать «вампир»? Или это типа как «поэтесса». Звучит немного сексистски, Ангел.

— Ты избегаешь вопроса о твоей ненормально большой кровати, что я нахожу подозрительным.

— Кровать или избегание?

— И то, и другое. Я также нахожу подозрительным твой выбор черного и красного в качестве палитры для твоего будуара. Особенно когда пытаешься убедить человека, что это рай, который, как мне хотелось бы думать, оформлен в более жизнерадостных тонах.

— Будуар? — повторяет он оскорбленно. — Я крутой парень, милая, а не французский эскорт. Это называется спальней. И это потрясающе.

Игнорируя его очевидный бред, я указываю ногой на другой конец комнаты.

— Что, во имя всего Святого, это такое?

— Ты никогда раньше не видела рояль?

Я вздыхаю с