Невеста для Белой Короны, или как не влюбиться и не умереть во Дворе - Анна Флин

мире, и я почти касаюсь её пальцами, чтобы не упасть. В ушах гул, словно кровь бьётся о виски слишком громко. Элиар не поднимает глаз. Его плечи напряжены, линия челюсти сжата так, что кажется — ещё немного, и треснет.

— Я не выбрал фаворитку.

Слова падают в зал, как разбитый бокал.

Гул поднимается мгновенно. Шёпот, недоумение, откровенное изумление. Чувствую, как десятки взглядов прожигают кожу, сходясь на мне, будто я — ответ на вопрос, который никто не решается задать вслух. Щёки пылают, позвоночник словно оголён.

И тогда выходит Сайр.

Он движется спокойно, без суеты, и в этом спокойствии — сила. Его лицо светится не радостью, а тихой, зрелой решимостью человека, который долго шёл к этому выбору и наконец позволил себе его сделать.

— Моей фавориткой является Эллария.

Имя звучит отчётливо, ясно, как якорь.

Я выхожу вперёд, будто по воде. Принц берёт мою руку — тёплую, уверенную — и целует. Нежно. Впервые. Не для зала, не для политики — для меня. В груди что-то сжимается, я ощущаю, как кровь приливает к лицу, как дрожат пальцы. Он ведёт меня к остальным, и в этот момент я физически ощущаю Элиара. Его присутствие — как жар за спиной, как напряжение в воздухе перед ударом молнии. Третий принц рядом. Он — вулкан, удерживаемый тончайшей коркой самообладания.

Хранительница смеётся, легко, почти шутливо:

— Что ж, у моего сына Элиара ещё есть время определиться. У оставшихся девушек — шанс.

Смех разливается по залу, но для меня он звучит глухо, словно я погрузилась под воду и слышу мир через толщу холодной, вязкой тишины. Мне не смешно. Ни капли.

Музыка начинается — плавная, строгая, выверенная до последней доли. Первый танец — принцы с фаворитками. Я кладу ладонь на плечо Сайра, ощущая под пальцами плотную ткань его камзола, и позволяю телу вспомнить всё, чему меня учили. Шаг. Скользящее движение. Поворот корпуса. Всё правильно, всё идеально. Мы движемся как единое целое: спокойно, уверенно, без лишних эмоций. Его рука на моей талии держит мягко, бережно, словно я действительно хрупкая драгоценность, которую нельзя сжать сильнее.

Я улыбаюсь, как положено фаворитке. Киваю в такт музыке. Дышу ровно.

А внутри — пустота.

Музыка делает едва заметный перелом, и фигуры начинают меняться. Пары расходятся и сходятся снова.

Кайрен.

Его ладонь на моей руке лёгкая, почти робкая. Мы делаем несколько обязательных шагов, поворот, поклон — всё чинно, аккуратно. Я даже успеваю подумать, что так, наверное, и выглядит правильный дворцовый союз: красиво, безопасно и… совершенно без боли.

Поворот.

Я чувствую Элиара раньше, чем вижу. Воздух вокруг будто становится гуще, тяжелее. Музыка вдруг кажется слишком громкой, сердце — слишком быстрым. Мы останавливаемся друг напротив друга на расстоянии вытянутой руки.

Не сразу касаюсь его.

Пальцы зависают в воздухе, дрожа, словно я стою у края пропасти. Потому что прикоснуться — значит признать. Значит позволить себе почувствовать всё то, от чего я так старательно бегу. Коснуться его — значит умереть. Он тоже не торопится. Его взгляд скользит по моему лицу, задерживается на губах, на линии шеи, но в нём нет ни насмешки, ни гнева — только натянутая, болезненная сдержанность. Челюсть напряжена, дыхание слишком ровное, словно каждый вдох даётся усилием.

Музыка требует движения.

Я делаю шаг первой.

Моя ладонь наконец ложится в его руку — и по телу пробегает ток, резкий и обжигающий. Его пальцы смыкаются медленно, осторожно, будто принц боится сломать меня одним неверным движением. Вторая рука ложится мне на спину — не сразу, с едва заметной паузой, — и это прикосновение обжигает сильнее любого огня.

Мы начинаем танец.

Шаг — ближе.

Поворот — слишком близко. Скользящее движение — и я чувствую его дыхание у виска.

— Ты… — голос Элиара срывается на едва уловимом выдохе, горячем и неровном. — Ты сегодня невероятно прекрасна.

Слова предназначены только мне. Они режут глубже любого упрёка. Я замираю на долю секунды, потому что слышать это — значит позволить ему снова пробраться под кожу, туда, где боль уже стала привычной. Он не улыбается. В его голосе нет флирта — только чистая, почти болезненная правда.

Принц ведёт уверенно, жёстче, чем Сайр, требовательнее, и моё тело откликается против воли, помня эту силу. Каждое движение — как натянутая струна. Мы не смотрим друг другу в глаза, потому что это опасно. Потому что если я посмотрю — не выдержу.

Музыка не даёт паузы. Она тянет нас дальше — властно, безжалостно, будто мы не люди, а живые нити в чьих-то ловких, опытных пальцах. Каждый такт вбивает глубже в этот круг, где нельзя остановиться, нельзя вырваться, нельзя сделать шаг в сторону, не разрушив весь узор. Пол скользит под ногами, свет факелов дрожит, отражаясь в золоте и камнях, а я уже не уверена, где заканчивается зал и где начинается эта странная, болезненная реальность, в которой мы существуем.

Элиар ведёт меня жёстче, чем принято при дворе. Не грубо — нет. В этом нет ни унижения, ни демонстрации силы. Просто… честно. Его ладонь на моей спине не скользит и не ищет ласки — она держит. Так держат то, что нельзя уронить. Так держат тогда, когда понимают: если отпустишь — больше не вернётся.

Шаг.

Полуоборот.

Я чувствую, как под его пальцами напрягаются мышцы моей спины, как дыхание сбивается, становится неровным, слишком быстрым. Тело реагирует раньше мыслей, будто давно решило всё за меня и теперь тянет разум следом, не спрашивая разрешения, не оставляя пространства для отступления.

— Посмотри на меня, — тихо говорит он, почти не размыкая губ.

Я не хочу.

Знаю, что будет, если посмотрю. Знаю до боли, до дрожи в коленях, до той тонкой, предательской точки, где разум сдаётся первым, а гордость рассыпается в пыль, не оставив даже осколков.

Но музыка делает резкий акцент, будто нарочно, и я вынуждена поднять взгляд.

Мамочка родная...

В его глазах нет ненависти. Нет злости. Нет даже привычной, понятной ревности. Там — боль. Сырая, открытая, неприкрытая, как рана без повязки. Он смотрит на меня так, словно я — единственная опора в мире, который только что треснул у него под ногами. Принц всё ещё стоит, держится, но уже знает: почва уходит, и падение — лишь вопрос времени.

И это… ломает.

Сбиваюсь с шага — едва заметно, почти изящно, — но он тут же перехватывает меня, притягивает ближе, не давая потерять ритм. Наши тела оказываются слишком близко. Непозволительно близко. Настолько, что исчезает