Бракованный Тесак - Аля Миронова

Зато вот внутри меня все буквально дрожит и клокочет, из-за того, что я совершенно не знаю, чего ожидать от этого несносного типа. Да и от себя, если честно, тоже. Потому что вот он, передо мной. Живой, заботливый, я бы даже сказала, домашний. Сразу же хочется его обнять, чтобы в полной мере осознать, что все хорошо, что ничего непоправимого не произошло в тот злосчастный день. Может, и лучше было бы, если бы Тесак оставил меня дома, пристегнутой наручниками к батарее, а сам бы преспокойно сменил свой транспорт. И не было бы той неловкости из-за нашего поцелуя и несостоявшегося интима. И, возможно, никакой ураган эмоций внутри меня не заставил бы угнать чужой мотоцикл, и Гробников был бы цел… Или наоборот, стоило нырнуть с головой и отдаться страсти! Определенно, я бы жалела, только не сомневаюсь, что реально было бы о чем, ведь это Тесак и…

Сослагательное наклонение, если бы, да кабы… ненавижу это! Только почему наш мозг так устроен, что мы уже случившееся событие стремимся обыграть по-новому, хотя бы в голове?

— У тебя сейчас пар из ушей повалит, Осечка, — с грустной усмешкой произносит Гробников. — Подарок я оценил, только настоящие лучше. Их я тоже… оценил.

Мои щеки предательски пунцовеют. Господи, Стечкина, тебе уже тридцать, ты давно не девственница, чего смущаться — то?! Сама грудастую подушку связала, вот мужик и комментирует. И чем я только думала? Позлить хотела? Наверное.

— И я твой, спасибо, — мямлю в ответ, заранее зная, что всегда буду спать под этим пледом и… с чертовым котом в обнимку. Мы как-то привыкли уже друг к другу… У него даже имя теперь есть — Горя.

(Передаю привет Доре, и надеюсь снова ее увидеть, а то удрала, невесть куда…)

Нет-нет. Я ни на грамм не стала лучше воспринимать хвостатые мешки с блохами, вечно воняющие рыбой… Просто эта плюшевая колбаса такая удобная, мягкая и компанейская, что ли. Вот обнимаешь ночью такую фиговину, — и ты уже как бы и не одинок.

— Хотя, возможно, это плод моей трахнутой вазой башки, — не скрывая иронию, добавляет гад.

Зато оцепенение спадает на раз, как и какая-то детская взбудораженность. И сейчас я отчетливо ощущаю, как по моим жилам растекается злость, хотя, пожалуй, я бы даже сказала — ярость.

— Чего. Ты. Хочешь? — цежу сквозь зубы, сжимая пальцами вязаную тряпку в руках. — Может мне на колени перед тобой встать? Прощение вымаливать?!

— На коленях — звучит заманчиво, Осечка, — медленно, даже как-то лениво, приближается ко мне Тесак. — Женская инициатива, знаешь ли, это привлекательно. Правда, в меру.

Непроизвольно отступаю, но лишь на один шаг, и замираю в ожидании непонятно чего.

— Знаешь, чего я действительно хочу, Виталина? — немного севшим голосом продолжает Егор, останавливаясь, в считанных сантиметрах от меня. Это настолько близко, что легкие сразу же заполняет какой-то животный запах — аромат настоящего мужчины. Я даже не могу сказать, что это за смесь такая, потому что… почти не способна думать. Где, где моя злость? Почему мои ноги покалывает от желания прийти в движение навстречу, а руки чешутся в стремлении откинуть плед и коснуться горячей плоти Гробникова.

Бойтесь своих желаний, они имеют свойство сбываться. Кажется так гласит мудрость. Во всяком случае, именно это двойственное чувство восторга и обреченности я испытываю, когда Егор внезапно, без объявления войны, подхватывает меня на руки. Снова. К этому и привыкнуть недолго. Кому я вру?! Уже…

Мое тело буквально прошибает электрическим разрядом, стремительно разгоняя кровь и учащая пульс. Этот мужчина слишком странно влияет на меня: будоражит, манит, привлекает… И мне снова становится страшно — я боюсь потерять себя в этом водовороте чувств.

Прикрываю глаза, пытаясь сосредоточится на мысли, что следует попросить неотесанного Тесака поставить меня на ноги и больше не хватать без спроса, только странное ощущение парения не позволяет мне вымолвить ни слова.

Крепкие руки, что укачивают меня, сильнее сжимают в своих объятиях. Невольно вспоминаю нашу первую встречу, если это можно так назвать, и ее последствия. А я продолжаю словно плыть по волнам. Еще и бессонная ночь о себе напоминает — потому что свинцовые веки не желают больше подниматься. Мне даже зевать не хочется, потому что сил на это нет. Позволяю себе ненадолго опустить голову на мужское плечо. Как же хорошо.

— Знаешь, — где-то далеко-далеко, за гранью реальности звучит тихий, размеренный голос, не нарушая мой покой — Я хочу, чтобы ты была счастлива, Осечка. Мне так грустно от того, что ты сама себя заперла в коробке шесть на восемь. Ты ведь красивая, нежная, умная… Если мы встретимся в другой жизни, я весь мир положу к твоим ногам.

И вот что это значит? Наверное, я просто сплю.

Резко распахиваю глаза: я лежу на своей кровати, обнимаю Горю, поверх меня — новенький плед ручной работы. Бред какой-то. Не люблю подобные ситуации, потому что не понимаю, что было реальностью, а что нет.

Пожалуй, только один человек способен ответить на мои вопросы, и на его поиски я сейчас же и решаю отправиться.

Бросаю взгляд на часы — время ужина, прекрасно. А я не умытая, голодная, и, наверняка, пахну так себе. Решаю сначала утолить все свои потребности, а уже потом заняться Гробниковым. И первым по плану — душ. Только долго отмокать под струями теплой воды у меня не получается, потому что мой желудок отчаянно завывает свои страдальческие серенады умирающих динозавров.

К счастью, на сей раз, у меня при себе имеется свежий халат, поэтому, я спешно кутаюсь в него и иду на кухню.

— Доброе утро, ваше Храпейшество, — не без иронии фыркает Тесак, активно шурудящий на кухне. — Вам как прикажете подать: полезный завтрак, плотный обед или легкий ужин?

— Всего побольше и можно без хлеба, — довольно улыбаюсь, жадно втягивая потрясающие ароматы. Стоп! — Что. Ты. Сказал?!

— Как спалось, моя прекрасная Злолушка? — скалится гад.

Меня отпускает, и подхватываю волну его веселья. В конце концов, меня же типа с принцессой сравнивают.

— А ты у нас: греческий Херкулес, да?

— Я тобой восхищаюсь, Виталина, — в голос ржет, чуть не рыдая, Егор.

Балин! Геракакл — греческий, а Херкулес римский! Даром преподаватели, время со мною тратили… — Давай кормить тебя, что ли, а то твой мозг с голодухи сам себя жрет, по ходу.

И почему мне даже не обидно?