Коллекционер бабочек в животе. Том 3 - Тианна Ридак

Полина вежливо улыбалась, мадам Вальтер кивала, оценивая остроумие рассказчика. Никто не видел, как Ренато, будто отдернув руку от раскалённого металла, резко отхлебнул вина, пытаясь смыть со слизистой горький привкус слов Нелли. Он облакотился на спинку стула, повернул голову, его взгляд на мгновение встретился со взглядом Нелли, и в нём была вся её победа. Она нанесла свой удар точно в цель, пока все смеялись. И тут же, с лёгкостью бабочки, встала словно вспорхнула с цветка и, подхватывая общий смех, растворилась в шуме вечера, оставив его наедине с тишиной, которая вдруг возникла внутри, несмотря на гам вокруг.

Когда всеобщий смех пошёл на убыль, Ренато почувствовал, как по его ладони, лежащей на столе, пробежала лёгкая вибрация. Он опустил взгляд. В его бокале, где на донышке оставалось немного Брунелло, от резкого смеха и сотрясения стола ходила мелкая, нервная рябь. Он с самого начала вечера заказал красное вино, проигнорировав немое ожидание белого к рыбе. И в этом был весь Ренато — с жестом спокойного и бесспорного sprezzatura, который Нелли, бесспорно отметила, и он это знал. Его взгляд замер, наблюдая, как дрожь в бокале сбивает ровные струйки, которые только что медленно стекали по стеклу. Итальянцы называют это явление «lacrime» (с итал. — слезами) — красивая метафора, рождённая физикой и поэзией. Сейчас эти «слёзы» дрожали и рвались, превращаясь в беспорядочные блики. Ренато уставился на этот микроскопический рубиновый шторм в бокале, словно в него самого запустили камень. Чтобы хоть как-то отвлечься, он перевёл взгляд и машинально начал считывать стол, и всех сидящих за ним, как картину. Это был его профессиональный рефлекс — искать композицию, цвет, смысл. Полина, сидещая слева, была ближе всех к эпицентру «взрыва», но она явно ничего не услышала. Она аккуратно разделяла крупные, перламутровые волокна рыбного филе, не разрывая, а как бы расплетая его естественную структуру. Поднеся один прозрачный, почти студенистый лоскуток ко рту, она позволила ему раствориться на языке, выпуская сначала чистый, металлически-йодистый вкус рыбы, затем глубокую, молочную сладость идеально пропаренной плоти и, наконец, — лёгкую минеральную горчинку от соляной корки и смолистый отголосок розмарина. Свет точечной галогеновой лампы, падавший с потолка, поймал фацет изумруда в кольце на её руке, бросив на скатерть резкую, холодную зелёную вспышку, как единственный яркий акцент в её сдержанных движениях. От неё и от почти нетронутой тарелки тянулся едва уловимый, но плотный шлейф — запах тёплого морского камня и влажных водорослей, вплетённый в устойчивый аккорд её духов: бархатный ирис, пронизанный полосой сухого, почти бумажного дыма. Она была здесь, но её ужин был тщательной деконструкцией, молчаливым диалогом с чистым вкусом, в который не вторгались ни чужие слова, ни общий смех.

Напротив сидела Марта. Она уже не смеялась, а смотрела на Ренато поверх бокала, её тёмные глаза были спокойны и внимательны, как у психиатра, наблюдающего за тиком пациента. Она уловила суть по мимике и жестам, понимая, что только что произошёл некий микроклиматический сдвиг. Её губы сложились в едва уловимую форму, которую Ренато прочитал как: «Держись, caro».

Нелли уже успела обойти стол, дать распоряжение официанту, и теперь оживлённо что-то говорила мадам Вальтер. В её позе не было ни напряжения, ни злорадства — только лёгкость, напрочь лишённая отчаяния или мести, ведь она уже всё высказала.

В этот момент в зале вновь заиграла живая музыка, а официанты с бесшуной точностью начали очередное преображение стола. Исчезли амфоровидные бокалы для Вердиккио с их длинными, элегантными ножками, уступив место классическим, тяжёлым бокалам-тюльпанам для Брунелло, где вино играло уже не солнечным светом, а глубоким, тёплым рубином. На стол появились маленькие фарфоровые тарелочки. На каждой, как драгоценный инкрустационный камень, лежало по несколько тёмно-бордовых, обсыпанных инеем сахара ягод можжевельника и спиральки тончайшей лимонной цедры.

— Palliativo, — сказала Нелли. — В прямом смысле, кто не знает, дорогие мои — это «облегчающее средство». Так называемый мост между морем и сушей, чтобы нёбо успело забыть о рыбе, прежде чем принять мясо. В Италии не принято ставить эти вкусы рядом, их разделяет целая вселенная, но в данном случае эта вселенная умещается в эту кроху, — Нелли сделала паузу ровно настолько, чтобы все услышали, и тут же демонстративно взяла ягоду, давая сигнал к началу нового акта.

Ренато прекрасно знал это прекрасно действующее средство и тоже взял ягоду можжевельника, слегка надавил на неё зубами, пробив упругую, тёмно-сизую кожицу, покрытую лёгким восковым налётом. Внутри не было хруста, была плотная, зернистая мякоть, которая раздавилась, залив рот одновременно терпкой, смолистой горечью, хвойной сладостью и ледяной, обжигающей свежестью, как порыв ветра с горного склона. Этот вкус был настолько ярок, настолько тотален, что на секунду стёр всё — и колкие слова Нелли, и взгляд Марты, и зелёную искру Полины. Это был вкус Урбино, вкус холмов, по которым он бродил мальчишкой, вкус абсолютной и не требующей объяснений реальности.

Все остальные, словно подчиняясь невидимому импульсу, молча, почти синхронно потянулись к маленьким тарелочкам. Каждый брал ягоду, и в этом жесте была внезапная, немедленная солидарность ощущений, будто они все разом вспомнили, что у них тоже есть рот, язык, память и что прямо сейчас можно на секунду выпасть из сложной игры взглядов и намёков в простую, животную реальность вкуса. Лёгкий щелчок кожицы, тихое сопротивление мякоти, общая, разделённая без слов гримаса от терпкой горечи, а затем — удивлённый, просветлённый вздох, когда горечь отступает, оставляя после себя горную, хвойную свежесть. Пожалуй, это был единственный абсолютно честный момент за весь вечер.

Следом, под аккомпанемент одобрительного гула Игната, явилось главное действо. На огромном блюде, которое два официанта внесли с почти церемониальной торжественностью, возлежало целое каре молочного ягнёнка, запечённое в корочке из прованских трав и дикого мёда. Оно напоминало архитектурное сооружение: дугой выгнутые рёбра, обтянутые золотисто-коричневой, хрустящей кожей, образовывали гребень, усеянный целыми веточками розмарина и зёрнами крупной морской соли. От него исходил пряный, тёплый запах шалфея, тимьяна и карамелизованного жира. Шеф-повар лично вышел в зал и, под всеобщее внимание, начал мастерски разделывать его длинным тесаком. Лезвие с тихим хрустом проходило между рёбер, отделяя идеальные, сочные медальоны нежно-розового мяса с паутинкой топлёного жира по краю. Их моментально раскладывали на подогретые тарелки, где уже ждало облако пюре из корневого сельдерея с трюфельным маслом. Мясо поливали густым, до блеска уваренным соусом из Брунелло ди Монтальчино. Это вино уже дышало в бокалах на столе, вступая в немой диалог с мясом.

Вскоре каждый за столом был поглощён своим кусочком каре. И именно тогда,